Хранители Кодекса Люцифера
Шрифт:
Дитрихштейн развел руками. У Альбрехта возникло неприятное чувство, что его маленькую уловку разгадали в одно мгновение.
– Я здесь родился, – пояснил казначей. – Старому Вильгельму фон Пернштейну принадлежала половина земли, пока его сын Вратислав не потратил все деньги на искусство. Пятьдесят лет тому назад треть жителей Моравии состояла на службе у семейства Пернштейн, а две трети были должны старому Вильгельму. Но после правления Братислава все, что у лих осталось, это их родовое гнездо. Это просто чудовище, а не замок. Он огромен, стены его как
В сознание Альбрехта проник лишь тот факт, что удача отвернулась от семейства Пернштейнов.
– Давайте ее оттуда выкурим, – неуверенно предложил он. – Нельзя же терпеть, чтобы в нашем маркграфстве распространялись слухи о ведьмах и дьяволе, не правда ли, Мой дорогой Дитрихсбург?
– Дитрихштейн, – поправил министра казначей. – Что вы подразумеваете под словом «выкурить»?
Альбрехт ударил кулаком по раскрытой ладони.
– Ха! – выкрикнул он, и его неприятно кольнуло, что все вздрогнули, а плачущий отец несчастной жертвы даже обернулся. – Ха! Мы вытащим ее из этого здания за уши, эту завшивевшую нищенку, и сожжем пару служанок, которые похожи на ведьм. Вот как надо поступить, мой дорогой Дитрихсбург.
– Во-первых, – произнес Дитрихштейн с таким видом, будто он с радостью ухватился бы за что-нибудь покрепче, чтобы не дать себе наброситься на главу правительства земли, – Пернштейн невозможно захватить, даже имея в своем распоряжении тысячу солдат и даже в разгар лета. А у вас, кстати, нет тысячи солдат, да и не лето сейчас…
– Тогда мы дождемся лета, а до тех пор станем вешать каждого крестьянина, которому вздумается болтать о ведьмах, – перебил его Альбрехт и пристально посмотрел в ту сторону, куда незадолго до этого удалился староста деревни. – И начнем мы вон с того.
– Во-вторых, – невозмутимо продолжил Дитрихштейн и сунул Альбрехту под нос два дрожащих пальца, – ваши предшественники и здравый смысл местных жителей последнюю сотню лет умели не дать жировать доминиканскому отребью и сжигать на костре по полдюжины старых женщин и молодых девушек в каждой второй деревне. Так что не пытайтесь даже произносить слово «ведовство», господин фон Седльницкий, чтобы оправдать какое-либо свое действие иначе вы откроете дорогу безумию. – Дитрихштейн ткнул пальцем в сторону изувеченного трупа и добавил: – В противном случае вам придется вспоминать зрелище, которое вы увидели вон там, как нечто благотворное, потому что наполовину обуглившаяся, кричащая в агонии жертва, горящая на столбе, выглядит бесконечно ужаснее!
Альбрехт почувствовал, как ему сдавило горло.
– Я прошу вас, мой дорогой Дитрихсбург, – пробормотал он, – ближе к contenance, [21] боже ж ты мой.
– Никогда не допускайте даже простого упоминания о ведьмах, – прошипел Дитрихштейн, – если не хотите уже через считанные недели сидеть рядышком с одним из этих черно-белых дьяволов и размышлять по поводу его вопроса, почему вы не выступили против ведовства
21
Ближе к сути (фр.).
– А… – испуганно пролепетал Альбрехт.
– И если вы не хотите, чтобы наша благословенная земля начала вонять горелым мясом, а взгляды отцов и матерей, братьев и сестер, сыновей и дочерей, как и супругов женщин, извивающихся в языках пламени, никогда не отрывались от вас! – продолжал Дитрихштейн. – Если бы не хотите видеть в каждом захолустье, через которое проезжаете, такую семью, как эта. – Он указал на оглохшую и ослепшую от горя семейную пару, стоящую на коленях, перед растерзанной жертвой. – Иначе этот кошмар будет преследовать вас до самого смертного часа.
У Альбрехта задрожала нижняя губа.
– Я много путешествовал, – продолжал Дитрихштейн, – и я все это видел в других землях. – Он неожиданно поднес кулак к лицу Альбрехта, и тот в страхе отшатнулся. Но Дитрихштейн просто разжал пальцы. – Вонь горелой человеческой плоти, – прошептал он, – въедается в вашу кожу, даже если вы стоите далеко от костра. Вы всегда будете чувствовать этот запах. Я всегда его чувствую.
– Но мой дорогой Дитрихсбург… – потрясенно пробормотал Альбрехт.
– В-третьих, ваше превосходительство, – безжалостно произнес Дитрихштейн, лицо которого было искажено презрением, – вы непременно должны учитывать один немаловажный факт. Дело в том, что Поликсена фон Лобкович, жена рейхсканцлера Лобковича и вдова бургграфа Розмберка, носившая в девичестве фамилию Пернштейн и бывшая любимой дочерью Братислава фон Пернштейна, имеет впечатляющее количество связей при императорском дворе и, разумеется, очень не любит, когда ее владения увязывают с ведовством.
– Э… – произнес совершенно ошарашенный Альбрехт.
– Таким образом, ваше превосходительство, вам действительно стоит связаться с рейхсканцлером – потихоньку, не афишируя своих действий, – и позаботиться о том, чтобы очень осторожно выяснить, что именно здесь происходит. Один следователь, парочка помощников, в лучшем случае горстка солдат, чтобы защитить их…
– Да вы с ума сошли, – пробормотал Альбрехт. – Рейхсканцлер? Мне еще только не хватало рейхсканцлера в качестве врага заполучить!
– Наоборот, тем самым вы приобретете в его лице друга, если будете поступать, как я посоветовал. И либо все окажется дурной шуткой – и тогда вы спасете семью его жены от скандала; либо все окажется правдой – и тогда вы очень сильно ему поможете, поскольку дело останется в тайне.
– Может, конечно, вы и много путешествовали, – ответил ему Альбрехт, – но я слишком хорошо знаю всех этих «превосходительств». На их благодарность никогда не стоит рассчитывать.
– Разумеется, вы должны их знать, – согласился Дитрихштейн, – ваше превосходительство.