Хранители границы
Шрифт:
Джамил улыбнулся:
— Пускай были и такие клоуны. Но в итоге, конечно, они подавились своей гордостью? Если бы мы шли по пустыне и я говорил тебе, что озеро впереди нас мираж, я мог бы упорствовать в своем мнении, чтобы не разочароваться. Но когда мы пришли бы к озеру и мое заблуждение раскрылось, я не отказался бы пить из этого озера.
Маржит кивнула.
— Большинство из самых шумных людей в конце замолчали. Но были и более тонкие аргументы. Хочешь — не хочешь, а вся наша биология и наша культура действительно развивались в присутствии смерти.
— Да, — озадачился Джамил, — но только из-за того, что они победили.
Маржит мягко сказала:
— Я знаю. В этом не было смысла. И я всегда верила, что любая цель, заслуживавшая борьбы за нее — в течение веков и тысячелетий — заслуживает своего достижения. Не может быть благородства в борьбе за идею, и даже в смерти за нее, если не будет благородным победить. Утверждать иначе не будет софистикой, это будет просто лицемерием. Если путешествовать важнее, чем прибыть по назначению, то не стоило и начинать путешествие.
— Я говорила все это Грейс, и она соглашалась. Мы вместе смеялись над теми, кого называли «трагедийцами»: людьми, заклеймившими наступающую эру как время без мучеников, время без святых и без революционеров. Никогда не будет новых Ганди, Манделы, Анг Сан Су Кю — и, конечно, в этом была некоторая потеря, но стали ли бы эти великие лидеры приговаривать человечество к вечным несчастьям, чтобы создать подходящий фон для вечного героизма? Пожалуй, некоторые из них стали бы. Но у самих угнетенных были и лучшие занятия.
Маржит умолкла. Джамил убрал ее тарелку и снова сел напротив. Приближался рассвет.
— Конечно, одного только кристалла было недостаточно, — продолжила Маржит. — При должной аккуратности, Земля могла вместить сорок миллиардов человек, но куда девать остальных? Кристал превратил виртуальную реальность в простейший путь к свободе: на малой доле пространства, малой доле энергии, он мог существовать без присоединенного тела. Грейс и я не ужасались такой перспективе, как некоторые люди. Но в этом не было лучшего выхода, большинство людей хотели не этого, они хотели освободиться от смерти.
— Поэтому мы изучали гравитацию, и мы изучали вакуум.
Джамил боялся снова оказаться в дураках, но по выражению ее лица он видел, что на этот раз не ошибся. «М. Осват, Г. Фюст». Соавторы основополагающей статьи, о которых не было известно ничего, кроме сокращенных имен.
— Ты дала нам Новые Территории?
Маржит слегка кивнула:
— Грейс и я.
Джамила переполнила любовь к ней. Он подошел и стал на колени, чтобы охватить ее за талию. Маржит коснулась его плеча:
— Не надо, вставай. Не делай из меня бога, от этого я только кажусь себе старой.
Он поднялся, застенчиво улыбаясь. Любой человек в беде заслуживал его помощи — но если он не был перед ней в долгу, то понятие долга вообще теряло смысл.
— А Грейс? — спросил он.
Маржит отвернулась.
— Грейс завершила свою работу, а потом решила, что она,
Изнасилование стало невозможным. Пытки стали невозможны. Бедность исчезала. Смерть удалялась в космологию, в метафизику. Сбывались все ее мечты. И для нее, внезапно увидевшей их сбывшимися, все оставшееся в мире стало скучным.
— Однажды ночью она забралась в печь в подвале ее здания. Ее кристалл выдержал пламя, но она стерла его изнутри.
Уже наступило утро. Джамил начинал терять чувство реальности. Маржит должна была исчезнуть под светом дня, как видение, неспособное удержаться в повседневном мире.
— Я потеряла и других, дорогих мне людей, — сказала она, — Мои родители. Брат. Друзья. Так случалось со всеми вокруг меня, в те времена. Я не была исключением: горе все еще было обыденностью. Но, десятилетие за десятилетием, век за веком, мы стали незначительны, те из нас, кто понимал, что означает потерять кого-то навсегда. Нас теперь меньше, чем один на миллион.
— Долгое время я держалась со своим поколением. Были анклавы, были гетто, где все понимали «старые времена». Я провела двести лет замужем за человеком, написавшим пьесу «Мы, которые знали мертвых» — пьесу ровно настолько претенциозную и жалобную, насколько ты можешь понять из названия, — она улыбнулась воспоминаниям. — Ужасный, пожирающий себя мирок. Если бы я осталась там дольше, я бы последовала за Грейс. Я бы молила о смерти.
Она взглянула на Джамила:
— Такие люди, как ты, привлекают меня: люди, которые не понимают. Ваши жизни не пусты, не более, чем были лучшие моменты наших собственных жизней: все это спокойствие, эта красота и счастье, которые придали ценность жертвам и борьбе насмерть.
— Трагедийцы ошибались. Они все поставили с ног на голову. Смерть никогда не придавала смысла жизни, всегда было в точности наоборот. Весь ее пафос, все ее значение были украдены из того, что с нею прекращалось. Ценность жизни всегда оставалась полностью в ней самой — а не ее потере, не в ее хрупкости.
— Грейс стоило дожить, чтобы увидеть это. Ей стоило пожить достаточно долго, чтобы осознать, что мир не превратился в пепел.
Джамил сидел молча, обдумывая эту исповедь, пытаясь проникнуться ею в полной мере, чтобы не расстроить Маржит еще сильнее бестактным вопросом. Наконец, он решился:
— Тогда почему же ты отказываешься от дружбы с нами? Потому что мы для тебя — дети? Дети, и не понимаем, что ты потеряла?
Маржит яростно замотала головой:
— Я не хочу, чтобы вы понимали! Люди вроде меня — единственное проклятье этого мира, единственная отрава, — она улыбнулась при виде опечаленного Джамила и поспешила остановить его, прежде чем он принялся заявлять, что ничем подобным она не была. — Не в том, что мы говорим или делаем, не в тех, к кому прикасаемся: я не говорю, что мы запятнаны в каком-то напыщенном мифологическом смысле. Но когда я покинула гетто, я обещала себе, что не возьму прошлое с собой. Иногда это обещание легко держать. Иногда нет.