Хранитель ключа
Шрифт:
Появились и оригинальные истории, не связанные никак с событиями реальными. Дескать, на окраинах появляется призрак убитого на Империалистической войне вахмистра. Вечерами он бродит по околицам и кричит: "Все в окопы! Война до победного конца!"
Да вот только выяснилось, что это вахмистр уже сорок лет как жив. И с войны вернулся целым, если не считать контузии. Да только домой так и не зашел, а пропивает память и медали в кабаках, а как напьется — орет…
Вовсе нелепый случай произошел в парикмахерской: некий человек,
Парикмахер отлучился в соседнюю комнату, якобы за свежими полотенцами, там топором из швабры заготовил кол, нашел цепочку из серебра…
Вернулся к ничего не подозревающему клиенту, и серебряной цепочкой его натурально задушил. Потом всадил контрольный кол в сердце. Затем все же достал бритву и сбрил волосы с темени убитого.
Безусловно, крайние два родимых пятна сильно походили на шестерку. Но вот среднее никак шестеркой не являлось. Уже больше казалось восьмеркой…
…Как-то нелепо все получилось, невнятно.
В этих местах война велась вдоль железнодорожных магистралей, по берегам рек судоходных, вдоль больших дорог.
В глубинку доходили лишь отголоски битв. Сюда забирались разбитые бригады, банды, чтоб зализать раны, пополнить потери.
Вести были обрывочные, путаные, порой приходили скопом, или напротив, обгоняли друг друга, доходили не в том порядке, нежели произошли. Или, вот скажем, что иное событие вовсе выпадало из общего потока.
Новости доставлялись какими-то окольными путями, с людьми, которым доверия не было никакого. Например, в одной деревне довольно долго считали, что известие о революции придумали в соседнем селе, где, как известно, живут сплошные врали.
Сюда, на периферию периодически отсылали на руководящие посты людей не шибко благонадежных или провинившихся из тех, для кого расстрел — это слишком много.
Можно было держаться надежды, что в случае крупной победы над кем-то тебя заметят, вернут. Или пришлют на смену того, кто проштрафился больше тебя.
Но вот беда: не было здесь над кем крупно побеждать!
В эту глушь своих неугодных отправляла чуть не каждая власть. Бывало, конечно, что представители антагонистических режимов устраивали перестрелки вплоть до смертоубийства, но часто все ограничивалось банальным мордобитием. А дальше всеобъемлющая, древнерусская тоска примиряла, комиссар и урядник садились рядом, и пили горькую из одного штофа, орали одни и те же песни.
Но не таким был военком Рабынин, посланный на прозябание в славный город Мгеберовск.
От предложенного стакана самогона с перцем не отказался, но выпил его залпом, без закуски — для пущей злобы.
К себе на стол затребовал карты города и окрестностей. И среди прочих достопримечательностей узрел на карте город Амперск, связанный с Мгеберовском
Спросил военком у своих немногочисленных подчиненных: что происходит у наших соседей, в Амперске. Подчиненные пожали плечами.
Хорошо, — вопрошал военком далее, — а советская власть там, по крайней мере, установлена?
Да, — отвечали ему, — как-то устанавливали, но сейчас будто бы уже ее там не имеется.
А что имеется? — задавал новый вопрос прикомандированный.
Ответом ему было еще одно поджатие плечами. Никому то не было неизвестно…
Кто там? Белые? Или над городом развевается черный флаг анархии? То было неизвестно.
Военком даже не пожалел недели времени и наведался к соседям на рекогносцировку. Прошелся по улицам Амперска, наблюдая за положением вещей в нем. Кому власть в городе принадлежит конкретно — установить не удалось. Но явно не советская: ибо город цел, не разграблен, торговцы продолжают набивать мошну, а оболваненный народ несет им свои кровно заработанные копейки.
Военком вернулся назад, предварительно купив в Амперске отрез хорошего английского сукна. Такового в Мгеберовске не имелось.
По возвращению заявил: дескать, кто бы в городе не верховодил — сковырнуть его проще не бывает. Войск в городе не имеется, и с тремя тысячами войска да под его командованием советская власть победит.
Объявили мобилизацию: город дал пять с половиной тысяч под ружье.
Ружей имелось всего полторы тысячи, но в поход пошли все, напевая песню о том, что оружие и свободу добудут в бою.
Голодные, босые шли по грязи, с одной винтовкой на троих, дабы установить самый справедливый в мире строй. В багаже несли надувную статую Маркса, дабы по освобождению города установить ее на центральной площади города. Что называется — романтики от революции.
Но вот ведь беда — им ответили прагматики-контрреволюционеры.
Революционному ополчению дали зайти в город, в улицы опустевшие, с забранными ставнями окнами, закрытыми передними.
И когда, отряд шел по улицам, оглядываясь, словно туристы по сторонам, предвкушая скорый сон, кто-то всесильный, но незримый дал команду. И пулеметчики повернули на шкворнях тело оружия, выбили стекла слуховых окон и раскололи тишину: тра-та-та-та!
Убили, конечно, не всех. Кому-то удалось бежать, кто-то во время поднял руки. Раненых, к слову тоже собрали и выходили. И пленных отпустили уже на следующий день — разумеется, без оружия…
Победители спустились с чердаков. И оказалось, что воинство, разбившее революционную армию, хорошо вооружено, экипировано. Обнаружилось, что командует войсками штабс-ротмистр, который якобы еще помнил генерала Скобелева.
Этот штабс-ротмистр ушел в отставку вскорости после войны русско-японской. Мундир повесил в шкап, жил на пенсион, выписывал газету "Русский инвалид", захаживал в пивнушки.