Храм
Шрифт:
Пол вручил Генриху свой подарок. Генрих, казалось, обрадовался. Он сказал, что как только сможет позволить себе не посылать все заработанные деньги любимой маме, сразу же купит Полу подарок еще более дорогой. Они поужинали и выпили вина за приятное путешествие Пола и его благополучное возвращение в Англию. Иоахим с Генрихом проявляли по отношению к Полу такие нежные чувства, какие двое проявляют обычно по отношению к третьему, которого они любят, но чье присутствие напоминает им о том, что как только он удалится, они бросятся друг к другу в объятия. Поход, в который Иоахим намеревался отправиться с Полом, они готовы были продолжить без Пола. Они заверили Пола в том, что скоро все трое обязательно встретятся в Лондоне. Но он плохо представлял себе Иоахима с Генрихом в Лондоне.
На станцию они пошли втроем —
— Теперь ты веришь, что я его люблю?
Пол ответил, что, конечно же, верит.
Генрих крикнул, что нашел пустое купе. Прежде чем войти в купе, Пол на прощанье поцеловал их обоих. Поезд тронулся.
Большую часть пути до Кельна поезд шел берегом Рейна. Пол смотрел, как мелькают за окном, словно в запущенном задом наперед кинофильме, огни деревень, мимо которых они проходили и где иногда ночевали. Очень скоро и очень быстро поезд миновал Бинген. В Кельне Пол пересел на экспресс в Гамбург, где забрал свои вещи, заплатил за гостиницу и сел в поезд, согласованный с пароходным расписанием. Кругом уже были сплошные равнины. В купе он ехал один. Шторки он задергивать не стал. Он был зачарован ночью и огнями пакгаузов и станций, чьи отблески проносились изредка по потолку купе, а потом исчезали.
Стук колес возбуждал его так, что на фоне этого простейшего, изобиловавшего повторами ритма ему совершенно явственно слышались голоса Генриха и Иоахима, распевавших свои полуденные песни. Запомнились ему в основном мелодии, но была в одной глупой, сентиментальной песне одна глупая, сентиментальная строчка, которая безостановочно вертелась у него в голове: «Es war so wunder — wundersch"on» [26] .
Лондон и Оксфорд, куда, как ему было известно, он устремился, предвещали, казалось, невнятную серую пустоту, сплошной туман. Лето, которое он покидал, казалось больше, чем счастьем. Оно было откровением. В голове у него мелькнула мысль о том, что надо было лишиться рассудка, чтобы покинуть Иоахима и Генриха. Он должен был вечно бродить с ними по берегу Рейна. Теперь единственная цель его жизни — вернуться как можно скорее в Германию. Он запишет это в своем Дневнике.
26
«Все было так чудесно-расчудесно» (нем.).
Он задремал, вспоминая тропинки на берегу Рейна, которые они исходили, места, где они купались. Сама река превратилась в поток света, заливший землю и небо. Он увидел сверкающие круги пены, уносящиеся вверх от потока, тающие в пространстве. Солнце того лета, солнце! Солнце! Опьяненный солнцем, он погрузился в сон.
Часть вторая
Во тьму
Лишь в ноябре 1932 года удалось Полу вернуться в Гамбург. К тому времени вышли две его книжки — стихов и рассказов. Стихи разошлись в количестве тысячи экземпляров, рассказы — двух тысяч. Стихи были встречены хорошо, рассказы — неважно. Он стал немного, но регулярно зарабатывать написанием рецензий, а иногда и статей, но лишь весной 1932 года у него возникла уверенность в том, что он будет постоянно получать четыре-пять фунтов в неделю. Это и позволило ему вновь съездить в Гамбург.
Его четыре-пять фунтов в неделю равнялись в переводе восьмидесяти-ста маркам. Плата за комнату, которую он снял в пансионе «Альстер», на берегу этого озера, неподалеку от торгового района города, составляла двадцать марок в неделю, включая утренний и дневной завтраки. Комплексный завтрак или обед в дешевом ресторанчике стоил одну марку; в ресторане получше — от полутора до двух марок.
Пансион «Альстер» был настоящим муравейником — его многочисленные комнаты тянулись вдоль коридора, точно некий кишечник. В середине находилась контора, тускло освещавшаяся лампами с желтыми абажурами. Там имелись два вздувшихся, обитых ситцем дивана и пузатые кресла. На стенах висели акватинты в сепии с изображением нимф, сильфид, статуи Гермеса в окружении дам в свободных одеяниях, а также рыцарей
В комнате Пола имелись кровать, стул, стол, платяной шкаф (на который он водрузил свой чемодан) — сплошь из одной и той же мореной сосновой древесины с многочисленными сучками. Сосновый стол, состоявший из двух склеенных частей, напоминал Полу корабельную палубу, надраенную перед боем. Боем с пером, бумагой и пишущей машинкой.
Клаустрофобию у него вызывала не комната, а непогода за окном. Проникала она и в комнату — в виде потеков и пятен сырости на стенах и потолке.
Из его Дневника, ноябрь 1932 года:
Всю неделю после моего приезда идет дождь. Местность между Гамбургом и Балтикой равнинная, и поэтому город насквозь продувает сильный северный ветер. Нынче, в начале ноября, на улицах слышна канонада проливного дождя. Дождь колошматит по домам и просачивается сквозь стены, точно они не каменные или бетонные, а бумажные. Ветер скачет из стороны в сторону по широким улицам. Озеро рассечено на тысячи водяных столбов, которые вместе с направленными вниз шипами ливня и града смахивают на зубы, скрежещущие во рту земли и неба. Ветер представляется неким великаном, завладевшим городом, чьи обитатели успели сбежать. Звуки уличного движения превратились в шуршание.
Разумеется, отправляясь в Гамбург в ноябре, Пол и не ожидал, что город встретит его июльской погодой — но не мог он предвидеть и ничего похожего на свирепость этой долгой, темной северной зимы. Она настолько отличалась от того солнечного лета двадцать девятого года, что, вероятно, вследствие потрясения, у него больше недели не хватало духу вновь связать оборванные нити той жизни, которой он жил в то лето вместе со своими молодыми немецкими друзьями. Сочтя само собой разумеющимся то, что они будут в городе, он никого из них не известил письмом о своем приезде.
Порой, когда он лежал у себя в комнате на кровати, а буря барабанила по крыше и в окна, ему виделись Иоахим, Вилли или Эрнст в лучах солнца — в купальнях, в байдарках, на озере или реке, на пляжах или едящие и пьющие за столиками на тротуарах. Ему вспоминалось то, что происходило во всех тех местах, где они побывали за один-единственный день, который длился все лето. У него не было желания встречаться с ними теперь, в душных, зловонных интерьерах.
Казалось, ему суждено вечно биться головой о стены комнаты и кричать ненастью: ОСТАНОВИСЬ!
Почти всегда, экономя деньги, он завтракал вместе с другими жильцами в столовой пансиона, за ее единственным длинным столом, накрытым толстой зеленой скатертью, которая свисала по краям треугольниками, заканчивавшимися узелками и кисточками. Самый молодой, герр Макер, бледный банковский служащий в темном костюме, белой рубашке и очках в стальной оправе, с волосами, напоминавшими шапку из коричневого войлока, был по меньшей мере на пять лет старше Пола. Дабы уклоняться от участия в застольной беседе — по большей части об ужасной погоде, — Пол делал вид, будто знает немецкий хуже, чем на самом деле. Неизбежным следствием его молчания стало то, что убеленный сединами и ощетинившийся усами доктор Шульц битый час доказывал ему на отвратительном английском (недостатки коего Пол компенсировал своим гораздо лучшим знанием немецкого), что единственный способ выучить язык — это обручиться с немецкой Braut [27] . Фройлен Вебер, которая постоянно носила вязаное платье из темно-красной шерсти — и которая, по ее словам, была когда-то гувернанткой в семье пиблсширского помещика, — подробно излагала ему по-английски с шотландским акцентом сюжеты вагнеровского цикла «Кольцо» — весьма, как обнаружил Пол, трудные для понимания. По вечерам он почти всегда уходил, зачастую — чтобы в одиночестве поесть в каком-нибудь ресторане и, подслушав разговоры за соседним столиком, почерпнуть кое-что для Дневника.
27
Невестой (нем.).