Хозяйка
Шрифт:
А вот поди ж ты — не углядела, не уловила ведовским чутьём беды на собственном дворе: во время её отсутствия кто-то кинул бутылку с зажигательной смесью через забор. Сгореть бы всему дому и саду, если б не хлынул спасительный ливень, да такой сильный, что дом почти не пострадал, только крыльцо обгорело.
Стала Катерина Матвеевна думать, вспоминать: может, кто-то из соседей прознал, что за отношения связывали её с Женей на самом деле? Может, Маша проболталась, пока здесь гостила? Что с ребёнка взять? Грозовой тучей на душу надвигался мрак, и родной посёлок вдруг стал каким-то чужим, враждебным. Тёмные
Выкинув осколки бутылки из-под «коктейля Молотова», Катерина Матвеевна принялась за ремонт крыльца. Там требовалось только заменить обгоревшие перила да ступеньки заново покрасить. Жене об этом происшествии она рассказала по телефону уже много времени спустя. Та вспыхнула, встрепенулась:
— Кать, я приеду, разберусь. Найду, кто это сделал — порву.
— Вот поэтому и не надо приезжать, — ответила Катерина Матвеевна. — Ещё не хватало, чтоб ты тут дров наломала. А того, кто это сделал, жизнь сама накажет. Поверь мне, уж я знаю.
Через неделю после окончания ремонта крыльца она уехала в город по делам, и кто-то опять «пустил красного петуха». На сей раз разрушения оказались серьёзнее — сгорело несколько прекрасных яблонь, которые Катерина Матвеевна очень любила. Дом не пострадал вообще: опять чудом начавшийся проливной дождь потушил пожар. Стихия как будто охраняла «ведьму».
Сжав губы и сверкнув голубым льдом глаз, Катерина Матвеевна пошла к дому Степана Обухова.
— Стёп, а Стёп! — позвала она, остановившись у крашеной калитки.
Хозяин оказался дома — чинил что-то во дворе. Мрачный с похмелья и растрёпанный, небритый, он прошагал вразвалочку к калитке и остановился в нескольких шагах, сверля Катерину Матвеевну тяжёлым взглядом.
— Чего тебе? — грубо спросил он.
Ясными и чистыми оставались глаза Катерины Матвеевны, даже тени злобы не было в них, только жутковатый ледок мерцал.
— Что худого я тебе сделала, Стёпа? — спросила она. — Скажи мне это в лицо, глядя прямо в глаза. Или струсил?
— А не пошла бы ты? — огрызнулся Степан.
— Или ты всё никак не успокоишься оттого, что я тебе когда-то отказала? — горько усмехнулась Катерина Матвеевна. — Так ведь испокон веку известно, что сердцу-то не прикажешь. И насильно мил никому не будешь. Ну, не люблю я тебя и никогда не полюблю!
— А кого ты любишь? — недобро щурясь, прошипел Степан и сжал в руке топор так, что даже суставы пальцев побелели. — Эту… «родственницу» свою?
Ни один мускул не дрогнул в светлом лице Катерины Матвеевны, всё так же ясно и беззлобно смотрела она на собеседника, но её облик медленно исполнялся какой-то сверхъестественной, пророческой угрозы, страшной и завораживающей в то же время. Как лучи солнца освещают землю сквозь предгрозовые чёрные тучи, такой же свет наполнял сейчас её глаза.
— А если бы и её, то что ж? — проговорила она. — Чем это тебя оскорбляет? Чем мешает? Какое тебе дело, кого я люблю? У тебя жена есть, вот о ней и думай.
На скулах Степана заиграли желваки, и он прорычал сквозь стиснутые зубы, потрясая в воздухе топором:
— Чего ты пришла-то? Чего тебе надо от меня?
— Мне-то от тебя — ничего, — приподняла уголок губ Катерина Матвеевна,
Голос её на миг прервался, светлые грозовые глаза дрогнули ресницами, увлажнились.
— Стёпа, прошу тебя, будь осторожнее. Берегись. Иначе расти ребёнку без отца, — проронила она сдавленно. — Не держу я на тебя зла, не желаю тебе ничего худого, но помочь ничем не смогу. Беду не смогу отвести, могу только предостеречь.
— Ка… какому ребёнку? — аж заикнулся Степан, бледнея.
— Твоему, — тихо сказала Катерина Матвеевна и, повернувшись, пошла прочь.
Топор, просвистев в воздухе, попал в старую черёмуху за оградой — совсем близко от Катерины Матвеевны. Чуть правее — и вонзился бы он ей меж лопаток, но знала она, что не в неё целился Степан. Уж он-то бы не промахнулся. Она медленно обернулась с мраморно-неподвижным, мертвенным лицом, не краше было и осатанелое, полубезумное лицо Степана, опустевшая рука которого, сжавшись в кулак, тряслась. Трясся и его небритый подбородок. Все знали, что никогда не ошибалась Катерина Матвеевна и пустых слов не бросала.
— Сама сдохни, ведьма, — рыкнул Степан.
Не слетело с бледных губ Катерины Матвеевны ответного проклятия, только подняла она руку, перекрестила Степана и глухим полушёпотом проговорила:
— Господь тебя оборони, Стёпа.
Она повернулась, чтобы окончательно уйти, но ещё на миг задержалась.
— Читай «Живый в помощи» — авось, убережёт, — добавила она. — Псалом девяностый это. Мать свою спроси, она знает. А что замышлял ты мне худого — то прощаю. И ты не поминай лихом, Стёпа. Прости, если чем обидела.
С этими словами Катерина Матвеевна пошла в сторону своего дома, а на небе, ещё пару минут назад совершенно ясном, начали собираться угрюмые тучи, повеяло холодным ветром. Она была уже на полпути к дому, когда засверкало, загромыхало, зашлёпали тяжёлые капли по листьям. В собственном саду Катерина Матвеевна стиснула кулаки и зубы, дёрнулась и издала звериный рык — под стать громовым раскатам. Под руку ей попалась забытая на земле лопата, и она метнула её, будто копьё, в кучу перегноя под яблоней. Лопата ушла глубоко, увязнув в перегное на весь стальной штык и ещё на добрую треть древка. Оскаленные зубы Катерины Матвеевны белели, верхняя губа подрагивала, мокрые прядки волос прилипли ко лбу, а ливень хлестал, пропитывая на ней платье до нитки.
Осенью Степан, возвращаясь с работы дождливым и ненастным вечером, попал в аварию. Он полтора месяца провалялся с черепно-мозговой травмой в больнице и выздоровел, а спустя ещё семь с половиной месяцев у них с женой родился первенец — крепыш, четыре килограмма восемьсот граммов. «Оборонил» ли господь, или же сама Катерина Матвеевна своим громовым рыком под дождём что-то изменила, переломила в судьбе — одному только Создателю и известно. Мальчика назвали Андреем, в честь деда по отцу.