Хозяйка
Шрифт:
И, нагулявшись, мы спускаемся на Сенной в метро, где с эскалатора слышим, что внизу играют на флейте. И проходя мимо девушки, музицирующей в пустом вестибюле с серьезным лицом, я думаю: только бы инструмент нормально звучал, а все остальное — уже второстепенные вещи.
Ламповый усилитель
Сделать ламповый усилитель не было, конечно, для Гриши целью всей жизни, разговоры о нем начались, наверное, лет десять назад, когда Гриша на юго-западном рынке познакомился с Б., издающим тогда журнал о ламповой технике. Б. несколько раз к нам заходил за материалами для журнала, которые откуда-то имелись у Гриши, он был разговорчивым человеком, много курил, они с Гришей выходили на лестницу, Б. что-то Грише рассказывал, а Гриша слушал.
Сразу скажу, что, по крайней мере, двух человек Гриша так или иначе втянул в это увлечение: первым был американец Гари, с которым мы в те времена дружили — тема ретро была для меланхоличного Гари волнующей и вдохновляющей, она навевала ему мысли о быстротечности жизни, он с любовью и грустью смотрел на старые приемники, и, уехав в Америку, тоже назаказывал ламп и книг по усилителестроению. Вторым человеком была, как ни странно, бабушка, которая начала беспокоиться, что под тяжестью динамиков провалится пол и обрушится дом, она на полном серьезе уверяла, что ночами слышит треск и что это перекашиваются стены.
Основные помыслы Гриши занимали, однако, металлоискатели: они, в отличие, от ламповых усилителей, были проектом длинным, к тому же коммерческим, они были, если можно так выразиться, законным браком, в то время, как ламповые усилители явились неожиданным романом, взбудоражившим Гришино воображение. В этом романе прозвучала и трагическая нота: Б., увлекший ими Гришу, неожиданно заболел и умер, последний номер его журнала выпускала уже без него его жена, а потом журнал и вовсе перестал существовать. Вслед за журналом с рынка исчезла и палатка с деталями для усилителей — время всякой самодеятельности, кажется, ушло, и все же динамики и приемники по-прежнему хранились на бабушкином шкафу, в то время как Гриша программировал микропроцессоры для металлоискателей, а параллельно вернулся и к высоковольтной технике, с которой, кажется, несколько лет назад окончательно распрощался и на которую снова возник неожиданный спрос.
В это время Гриша увлекся также кладоискательством: он завел себе резиновые сапоги и камуфляжную куртку, наш «Москвич 2140» сменила баклажанного цвета «Нива», на которой можно было забираться в непроходимую глушь. Гриша вступил в поисковое общество, познакомился с разными людьми, обуреваемыми поисковой страстью — Гришу во всем этом деле интересовала, в первую очередь, возможность опробовать в полевых условиях приборы собственной разработки, сравнить их с иностранными аналогами, а также выбраться на дикую природу, любителем которой он всегда был.
Находками, которые Гриша привозил из своих экспедиций, были какие-то старые ложки и вилки, иногда он демонстрировал нам и ржавые старинные монеты, но золотые динарии, легенды о которых ходили среди Гришиных знакомых, так и остались чем-то мифическим, хотя носились упорные слухи, что кто-то где-то их в большом количестве нашел.
А
Вскоре к нам переехала жить бабушка, и мы неожиданно поняли, что не можем надолго уехать и ее оставить — в результате летом мы стали совершать лишь короткие ездки с фотоаппаратом по окрестным монастырям, и хотя увлечение церковной архитектурой для Гриши и не было новым, такое обилие интересного так близко от нашей дачи, которое прежде, улетая в дальние страны, мы почему-то не удосуживались посетить, его поражало.
А когда мы стали приводить в порядок заброшенную бабушкину квартиру и встал вопрос, куда девать динамики и приемники со шкафа, я, задумчиво обходя комнаты в нашем доме, стала искать место для будущего лампового усилителя, соображая, где мы будем слушать дивной красоты звук. Но Гриша, выслушав мои предложения, сказал, что вряд ли в этой жизни у него будет время и возможность заняться ламповой техникой, и что он уже договорился, куда их пристроить.
Я и «она»
Плохое и хорошее перемешано, но никто не хочет казаться плохим: если плохое не вылезет наружу, то ничего, мало ли, какие могут быть мысли и желания, есть на это и пословицы: шито-крыто, не пойман — не вор, если не вскрылось, то как бы и не было, а, с другой стороны, надо еще подумать, что важнее — начальные условия или конечный результат, на последний могут влиять случайности, а тайное, даже и не ставшее явным, все же было.
Я обращаюсь за примерами сначала к другим, знакомо ли им чувство, когда, будучи недостаточно честным или ответственным, думая, что сойдет и никому не повредит, а скорее просто не думая, может, конечно, и чувствуя микроскопический укол, но постаравшись его не заметить, совершаешь поступок, а потом оказывается, что не сошло, вылезло и как раз повредило, и сразу вспоминаешь укольчик, и чувство вины разрастается, думаешь, что знал ведь все с самого начала, а все же сделал.
Может быть, просто не знаешь себя, когда среди искренних заверений в беззаветной вере и любви вдруг сотворишь такое, что сразу выдаст привычку кумекать — занять, например, две очереди одновременно, чтобы выгадать какую-то ерунду, а когда диссонанс всплывает, ужасаешься, бьешь себя в грудь и отыгрываешь назад с той же степенью эмоциональности.
Или, наоборот, знаешь себя слишком хорошо и, как в детстве, когда называли «толкушкой», по двадцатому разу наступаешь на те же грабли и каешься, стеная о своей беспомощности.
Или когда накатывают дурные чувства: вроде все то же, ничего не изменилось, может, просто, накопилось и перелилось, и хочется сказать или сделать гадость, душит злоба и изумляешься, откуда что взялось, куда девалась прежняя снисходительность.
Другие откликаются разными рецептами: одни испытывают только чувство стыда и предпочитают гнать от себя, вытеснять и не вспоминать, перебивая чем-то пусть неприятным, но менее позорным. Вторые — что долго не думают, потому что все равно сделать уже ничего нельзя. Но, занимая активную жизненную позицию, ведешь перманентную работу и борьбу, придумываешь схемы и приемы, чтобы понять, расчленить, описать и изменить или путем длительных размышлений выявить ведущий к срыву посыл и, написав в ежедневнике на каждой странице нейтрализующий его девиз, попытаться изменить хотя бы условия.
Можно, наверное, все объяснить раздвоением, что под одной оболочкой сосуществуют два разных человека, я и «она»: я — это та, кто пишет и ведет эту скрытую от глаз деятельность, кто пытается соответствовать вымышленному шаблону, подгоняя под него имеющийся ресурс, будто подстраивая под себя окружающую среду, пользуясь всеми возможными способами: накоплением информации и надеждой, что энное количество сбоев, в конце концов, скорректирует последующий путь, терзаниями и муками в качестве регулирующего инструмента, стремлением все делать оптимально и взятым откуда-то знанием, как должно быть, позволяющим корчевать в себе неподобающее.