Хозяйка Судьба

Мах Макс

И ничего-то сами они поделать не могли. Не знали, не умели, были не способны. Или и над ними довлела высшая сила? Уж не великий ли одинокий Бог убру был тем, кто наложил эти ограничения? Но, как бы то ни было, самостоятельно действовать здесь, на Земле, в том единственном месте, где великая сила свершения способна была решить их давний спор, небожители, судя по всему, сами не могли. Только через других, тех, до кого были в силах дотянуться. Только через не многих сих. Однако в том-то и дело, что той безымянной богине иных — Голубой Страннице Высокого Неба — которую Карл так долго почитал за свою мать, для достижения собственных ее целей нужен был не только и

не столько человек или иной, а некто, по праву рождения принадлежащий обоим этим мирам. И Карл Ругер не стал первым, кого посылала она к великим Вратам, запечатанным неснимаемой печатью «Задон». А уж кем должен был быть тот, кто обладал большей, чем боги Высокого Неба властью, по-прежнему оставалось только гадать. Карл всего лишь оказался тем единственным, кто прошел этот путь до конца. А почему случилось именно так, а не иначе, и кто предопределил ему такую судьбу, и предопределил ли, было неизвестно. И вряд ли тайна эта будет когда-нибудь раскрыта. Однако не в том суть. Случилось то, что случилось, и именно ему, Карлу Ругеру из Линда, суждено было однажды прийти туда, куда следует, причем не когда-нибудь, а тогда, когда нужно. Впрочем, как давно уже стал догадываться Карл, такие люди, как он, по определению не могли являться игрушкой в чужих руках, даже если это были руки богини. Что захотят, то и будут делать, как бы не склонял их «случай» к другому, а не захотят, так и не сделают вопреки всем соблазнам Верхнего и Нижнего миров.

«Нет, — решил Карл, глядя на „последнюю дорогу“, буквально умолявшую его сделать первый, роковой, потому что безвозвратный, шаг. — Нет, „матушка“, я не стану убийцей людей…»

Перед его глазами прошли образы тех, кого ему предлагалось сделать своими врагами и будущими рабами. Петр Ругер, Карла и Стефания, Яр и Ребекка, Август Лешак, Иван Фальх, огненная дева Анна… Их было много, встреченных им на дороге длинною в жизнь, тех, кто имел имя и свою собственную историю. И еще большее количество людей — несчетное их множество — навсегда остались для Карла безымянными, никогда им не встреченные, лишенные облика, но жившие когда-то или ныне живущие под Голубым Куполом.

«Нет, — решительно ответил Карл кому-то, кто, возможно, его теперь слышал. — Нет, это не мой путь, и дорога не моя».

Однако, правда и то, что на кон были поставлены не только их судьба и их память, но и судьбы других: Деборы и Валерии, Марта, Людо и Виктории, Гавриеля и Игнатия…

«И их палачом я не буду тоже», — покачал он мысленно головой, поднимая взгляд от дороги, мощенной снежно-белыми искрящимися плитами, к узкой вертикальной щели между двумя обелисками, где как раз в это мгновение вспыхнул, наконец, первый — кроваво-красный — луч, встающего над горами солнца.

Ни то, ни другое… Тогда, что? Но разве обязательно совершать такой выбор? Разве Ойкумена не единая и единственная обитель для тех и других?

Жизнь не простая штука, и вряд ли Карлу, — даже если ему суждено отсюда вернуться — удастся когда-нибудь примерить два этих племени, однако…

«Стоит попытаться, не правда ли? — усмехнулся он, ощущая могучий зов, встающего прямо перед ним светила. — Ведь во Флоре люди и иные худо-бедно, но уживаются уже добрых триста лет…»

Между тем, пространство между обелисками, еще мгновение назад, сиявшее прозрачной, ничем незамутненной голубизной раннего утра, нестерпимо пылало теперь расплавленным червонным золотом солнечного огня. Карлу показалось — хотя, возможно, что все именно так и обстояло — что его лица коснулся испепеляющий жар разгневанного его упорством светила.

Ну же, Карл! — по-прежнему звала его «последняя дорога».

Выбор! — Вторили

ей две богини, спорившие между собой за право властвовать над Ойкуменой.

Иди! — требовали от него почерневшие, «обуглившиеся», в смертельном сиянии солнца обелиски.

Я жду! — властно заявлял о своем праве повелевать всем живым раскаленный светильник богов.

— Нет, — покачал головой Карл и, преодолевая наваждение, медленно повернулся спиной к ожидавшей его целое тысячелетие дороге. — Нет!

Он сделал шаг, и другой, чувствуя, как стремительно сгущается перед ним воздух, и еще один шаг, и в этот момент, разгневанные его решением богини нанесли Карлу последний удар. Сжало сердце, и пресеклось дыхание, так что даже стон не смог бы теперь сорваться с его враз пересохших губ.

«Последняя дорога. Последняя…» — Карл упал на колени, уже понимая, что если теперь же не обернется, то просто умрет.

«Умру… смерть…» — Но воля бойца сильнее смерти, и душа художника не разменная монета в игре.

«Последняя…» — он не обернулся. Глаза застлала кровавая пелена, и остро отточенные иглы нестерпимой боли с мстительной медлительностью вошли в его виски.

«Боги!»

Жестокая боль заставила его отшатнуться, но спасения не было. Карл упал навзничь, даже не почувствовав удара спиной о каменные плиты и не распрямив согнутые в коленях ноги. Тело его агонизировало. Он умирал, но последнее желание идущего на смерть священно.

«Де… б…»

Последнее желание… последняя дорога, которую он так и не прошел до конца. Потому что не захотел.

Его мозг был объят пламенем неимоверного страдания. Легкие силились и не могли достать из сомкнувшегося вокруг него пекла хотя бы ничтожный глоток воздуха. Но это уже было невозможно. Его сердце перестало биться, сделав свой последний прощальный удар, мгновение назад. Но в этом умирающем — или уже мертвом — теле все еще жила стойкая, как сталь, и нежная, как беличья кисть, душа Бойца и Художника. И пока она была жива, даже смерть была не властна над бренным телом человека, сто лет шедшего к этому дню, к этому часу, к этому — самому последнему — своему мгновению.

«Дебора!» — Самое главное не желало исчезать даже под испепеляющим дыханием смертельного огня, потому что там, где властвует Хозяйка Пределов, нет места любви, но и власти ее над любовью нет тоже.

«Дебора!» — Это был крик, хотя ни один звук не сорвался с губ поверженного, но не побежденного Карла Ругера.

«Дебора!» — Это был отчаянный призыв, на который не способно не откликнуться ни одно живое сердце.

Однако кричал сейчас не онемевший, лишенный голоса и речи, умирающий в жестоких муках человек. Это душа, бестрепетная, не отделимая от художественного чувства, душа Карла Ругера тосковала о несбывшемся счастье и звала ту, которая была для него превыше всех царств Ойкумены, дороже всех ее сокровищ и тайн. Казалось, в душе Карла уже не осталось никакой памяти о том, каким еще несколько мгновений назад был ее владелец, но то последнее — и самое главное — что уже успело в ней прорасти, став ее содержанием и сутью, это последнее оказалось сильнее даже всемогущей Дамы Смерти.

«Дебора!»

И Дебора услышала крик его души и откликнулась на призыв. Сквозь толщу камня, казалось, навсегда отделившую его от нее, разделившую их точно так же, как смерть отделена от жизни, пришел к Карлу ответный крик ее исполненного любви и мужества сердца.

«Карл!» — Всего лишь имя человека, почти ушедшего за Край. Но великая магия любви, никем не познанная, и никому, кроме тех, кто пережил это чудо, не ведомая, способна — на самом деле, а не только в песнях менестрелей — творить чудеса, перед которыми меркнут даже великие деяния богов.