Хозяйка сердца
Шрифт:
— Почему ты не рассказал мне? — осторожно спросила Одри, чувствуя, что ступает на опасную почву. — До того… — Она сделала многозначительный жест рукой. — До того, как все это случилось?
— Я собирался, — пожал плечами Джон, — но Фредерик попросил дать ему тридцать шесть часов. Он хотел во всем признаться Айрис и с достоинством выйти из предвыборной гонки. В его просьбе был известный резон, и я согласился ничего не рассказывать тебе до сегодняшнего дня.
— Фредерик не будет баллотироваться? — ошеломленно спросила Одри. — Почему?
Джон
— Боится, что кое-что о нем просочится в печать… Наивно было бы думать, что кандидат избежит скандала и полного краха на выборах.
— Ах вот как. Понимаю. — Она смотрела на краешек восходящего солнца, лучи которого все ярче серебрили песок. — Значит, ты думаешь, что я намерена всю эту историю предать огласке?
— Как тебе сказать… В общем-то… да, я так думал, — медленно произнес он. — До этой ночи.
— А теперь?
— А теперь не знаю. — Джон нахмурился. Щетина, которой он оброс за ночь, придавала ему угрожающий вид. — Тебе представилась возможность воздать всем по заслугам. Так сказать, око за око. Но вроде ты не кровожадна. Иначе не боролась бы так отчаянно за жизнь Юджина.
Господи, вздохнула Одри, да я бы бросилась спасать и тысячу пьяниц, только бы вернуть доверие Джона и искупить свою вину в том, что подозревала его.
— Если хочешь, можешь отправляться в полицию, — устало продолжал он. — Юджин сейчас в таком состоянии, что его ничто не волнует. Да и Фред, думаю, испытает облегчение, когда вся эта история наконец-то закончится. Их волнует сейчас только одно: как бы грех с души снять. В общем, — закончил Джон, — поступай так, как считаешь нужным, и, видит Бог, у тебя есть право на это. Никто не осудит тебя, не собираюсь осуждать и я.
Одри прекрасно понимала, что Джон старается дистанцироваться, специально воздвигая каждым словом стену между ними. Все кончено, он не собирается прощать ее.
Джон медленно повернулся, видимо, собираясь уходить.
— Подожди! — Одри схватила его за руку. — Мы еще многого не сказали друг другу. Столько говорили о прошлом, а настоящее? Теперь нам все известно и об Эстер, и о Юджине. А что же делать с сегодняшним днем? А как же мы?
— Мы? При чем тут мы с тобой? Олтманы несут ответственность за смерть твоей сестры, в этом ты никогда не сомневалась. — Он протянул руку, на запястье которой в свете раннего утреннего солнца была отчетливо видна летящая птица. — А этот буревестник? Ты видела его в ночных кошмарах, но я не в силах ничего изменить.
Голос Джона звучал так бесстрастно, что у Одри разрывалось сердце. К глазам подступали слезы беспомощности и отчаяния.
— У меня теперь будет новый страшный сон, — дрожащим голосом призналась она. — Сон, в котором ты бросаешь меня, обрекая на одиночество.
Перед ней словно разверзлась пропасть этого кошмара, и, не выдержав боли и обиды, Одри залилась слезами. А ведь ей хотелось быть стойкой, гордой, убедительной и достойной доверия. Ей была нужна любовь Джона, а не жалость.
—
Голос у нее задрожал, слезы текли по щекам, как у ребенка, и, увидев их, Джон выругался сквозь зубы.
— Не надо, — мягко попросил он. — Я не хочу больше видеть твоих слез. Никогда.
— Тогда прошу тебя, — взмолилась Одри, — останься со мной.
— Зачем? — спросил он холодно. — После всего, что произошло, ты все равно не сможешь любить меня.
— Смогу, — с отчаянием воскликнула Одри. — И всегда буду любить тебя. Я не собираюсь идти в полицию, не хочу, чтобы прошлое губило еще чью-то жизнь, чтобы оно погубило и нас. — Она прижалась щекой к его руке. — Я люблю тебя! А ты меня? Хоть немного?..
Джон замер на несколько невыносимо долгих секунд и вдруг с силой притянул ее к себе. Страх и паника Одри уступили место приливу радостной надежды.
— Я не могу любить тебя «хоть немного», дорогая. — Он наклонился к ней и зашептал в ухо: — Я могу любить тебя лишь всем сердцем.
— О, Джон…
Он закрыл ей рот поцелуем, заставив замолчать. Одри прижалась к нему, тая от прикосновения к его телу и не веря, что все это на самом деле, что это счастье будет длиться вечно.
И когда Джон взглянул ей в глаза, стало ясно, что волшебный нектар любви, который он пил с ее губ, излечил его душу. Во взоре Джона снова была нежность.
— Я могу любить тебя только так: безоглядно, беззаветно, сходя с ума…
Одри улыбнулась сквозь слезы.
— Что ж… меня это устраивает. — Перебарывая остатки страха, она игриво уточнила: — И на завтрак? И на обед? Даже на ужин?
— Не забывай еще закуску по ночам, — расплылся он в греховной и соблазнительной улыбке.
— А Фред предупреждал меня, что ты никогда не удовлетворишься скромной ванильной булочкой. — Одри не сводила глаз с лица любимого. — Он сказал, что ты никогда не откажешься от более экзотических блюд.
Джон расхохотался.
— Откуда ему знать, что мне нужно? — Он поцеловал Одри в губы. — Хотя в некотором смысле этот ловелас прав. Мне действительно нужны самые разные блюда. Такие, как ветреность и верность, как страсть и гордость, как беззащитность и смелость. — Он улыбнулся. — И все это есть в тебе. — Он снова поцеловал ее. — Так что не меняйся, что бы ни говорил мой кузен.
— О Господи, — покраснела она от удовольствия. — Честно говоря, сомневаюсь, что Фред узнал бы меня по этому описанию. Я и не подозревала, что обладаю этими качествами.
Джон ухмыльнулся.
— Мистер Эрскин как-то предупредил меня, что из того, что ты не знаешь о себе, можно составить энциклопедию. — Он приложил палец к ее губам, останавливая готовый вырваться протест. — А вкусы и пристрастия Фредерика далеко не столь изысканны и безупречны, чтобы он мог оценить слишком тонкую для него смесь ароматов. Вот поэтому, любовь моя, тебе и предстоит стать моей женой, а не его.