Хозяин Травы
Шрифт:
– При чем здесь муравьи?! При чем здесь муравьи?! Мы говорим совсем о другом.
– Нет, мы говорим именно об этом!
– Глаза Полины торжествующе сверкают.
– Если твое предназначение - откладывать яйца, то крылья уже не нужны. Для того чтобы оставаться в границах, в рамках, в норме - в муравейнике! достаточно уметь ползать. А крылья - это совсем для другого.
– Да где же логика?
– Я с ненавистью смотрю на коричневую каплю, переползающую с серого жакета на красную юбку.
– То ты мужчин ненавидишь, то женщин. Дай тебе волю, так ты всех кастрируешь
Я резко встаю из-за стола и ухожу на кухню.
Через минуту там появляется Полина. Она нервно теребит ворот жакета и сконфуженно улыбается.
– Я вовсе не хотела вас обидеть, - шепчет она.
– Я ведь вам стольким обязана. Мне бы совсем не хотелось, чтобы мы поссорились из-за какой-то ерунды.
– Это не ерунда, - дрожащим голосом отвечаю я.
– Ерунда! Не хватало еще, чтобы мы поссорились из-за каких-то дурацких абстракций!
– Ничего себе абстракции! Я ведь все-таки тоже - мужчина.
– Ну какой же вы мужчина? Вы же добрый.
Я роняю в раковину ложку, которую раздраженно вертел в руках, и начинаю смеяться. Полина вторит мне сперва робко, а потом все громче и громче.
Но чаще всего она бывала такой чуткой. Я улыбался - и лицо ее вспыхивало улыбкой. Я хмурился, и лицо ее покорно копировало мою мимику, и за это я прощал ей все. Ведь она была такая слабая и беззащитная!
– Пал Сергеич, ты где такое чучело откопал? В спецзаказе, что ль, выдали?
– В спецзаказе.
– Ну ладно, ладно, не злись!
– Соседка Татьяна с двумя раздувшимися авоськами в руках стояла, преграждая мне путь.
– Родственница, что ль?
– Родственница, родственница.
– Я попытался прошмыгнуть мимо, но все пространство от стенки до перил было плотно заполнено Татьяной и ее авоськами.
– А ежели родственница, так что ж на тебя не похожа? Ты мужчина интересный, а эта - прям глиста в обмороке.
– Татьяна Петровна, вы бы все-таки выбирали выражения!
– Так, значит, не родственница.
– Да вам какая разница?
– Как - какая? А что ж это, тут всякие подозрительные личности поселяться будут, а мне какая разница? Я ведь домовый комитет.
– Извините, Татьяна Петровна, боюсь на перерыв попасть.
– О, магазин - это дело святое! Особливо ежели пивка для рывка. Ладно, иди, а то еще и впрямь опоздаешь.
Вечером я застал Полину в слезах.
– Что? Что случилось?
– Эта женщина, - выхлипнула она.
– Какая еще женщина?
– Толстая. Она, наверно, беременная.
– Кто беременная? Теперь ты будешь шарахаться на улице от каждой беременной! Мало мне кузнечиков. Она что, тоже прыгнула на тебя?
В ответ Полина зарыдала еще громче.
– Ну что ты? Что с тобой?
– Она сказала, что без прописки нельзя. И что она домовый комитет.
Я начал догадываться, в чем дело.
– С тобой что, Татьяна разговаривала? А зачем ты всякую дуру слушаешь?
– А вы меня теперь не выгоните?
– Ну уж если прежде не выгнал...
– шучу я и осекаюсь: девочка смотрит на меня с таким ужасом, что я неожиданно для самого
Она слабо всхлипывает и утыкается головой мне в живот.
Ночью мне приснилось, будто я стою на эскалаторе в метро. А на его полированной фанере
матово светятся белые шары, похожие на гигантские коконы, и я еду вниз и трогаю коконы рукой. От моих прикосновений они размягчаются и начинают нежно посапывать.
– Желаете приобрести?
– Розовощекий мужчина с нежной пролысиной в черных волосах неожиданно материализуется рядом со мной.
– А разве их можно купить?
– удивляюсь я.
– Да не то что можно. Прямо-таки нужно, голубчик. Вы их этим очень поддержите. Какой желаете - помельче, покрупнее?
– Не знаю, - смущаюсь я.
– Сами понимаете, ответственность.
– Да уж если приручите...
– Он ласково гладит коконы. "Ня-ня-ня", пищат коконы, разевая беззубые ротики-ранки.
– Да они же у вас голодные!
– возмущаюсь я.
– Во сколько они завтракали?
– Завтракали?
– мнется розовощекий.
– Понимаете, как бы вам объяснить? Они еще не совсем родились. Все зависит от обстоятельств. Впрочем, у вас вряд ли еще будет такой шанс.
– Беру, - поспешно говорю я.
– Вы в этом уверены?
– недоверчиво улыбается он.
– Кого хотите? Самца? Самочку?
– Я хочу девочку.
– О, у вас тонкий вкус.
На следующий день я опять застал ее в слезах. Она подняла ко мне припухшее личико и хрипло выкрикнула:
– Они сказали, что моими рисунками только детей стращать. И что у меня женская рука. А я им сказала, что у них мужская нога.
– Да кто "они"?
– Выставком.
Это был очередной отказ. Последнее время она тщетно пыталась пристроить свои рисунки на какую-нибудь выставку. По всей видимости, в идеологических сферах подул другой ветер, и даже Аркадий Ефимович был не в силах ей помочь.
Я хотел погладить ее, но она резко мотнула головой, так что рыжая косичка пару раз хлестнула ее по щекам, и выскочила из комнаты. Входная дверь хлопнула. Я было двинулся за ней, как скомканый листок на столе привлек мое внимание. Я разгладил его. "Сновидение" - было написано на нем крупным детским почерком. Ее почерком. Я стал читать. Там было написано следующее:
"...и мы ушли неизвестно куда. И рыбы улыбались нам, большие рыбы с крупными ртами. Поселок был рыбацкий, но никто не хотел на рыб охотиться, и рыбы страдали очень. Но ведь должен кто-то страдать. Или не должен? "Чушь", - сказал мне маленький мальчик с ладошками как нежная терка. И он любил ласкать этими ладошками женщин. И женщины любили, когда он ласкал их. Но он не любил их. Он любил только ласкать, а не любить. Колокол в этом поселке звонил редко, и никто не знал, где этот колокол и когда будет звонить. И я пойду на зов колокола. В какой-то неизвестный час. Потому что если в известный, то ничего не получится. Хоть всю землю обойдешь, все равно не сдвинешься с места".