Хозяин берега
Шрифт:
— Точно?
— Мы заходили — ему тоже не спится… А у вас нет сигарет? Не беспокойтесь: мы совершеннолетние. У меня были сомнения на этот счёт.
— Не курю.
— А вы захватите, когда ещё раз поедете! — предложила вторая подружка. — Мы будем ждать.
Я сел за руль, помахал им, и они тоже подняли худые девчоночьи руки, на треть высовывавшиеся из коротких больничных халатов.
Капитан «Александра Пушкина» поправлялся — это согрело мне душу.
У меня больше не было причин оставаться в Восточнокаспийске.
— Как вы относитесь к проблеме снежного человека? — спросил Гарегин, накладывая мне на лицо тёплые ухоженные пальцы.
— Есть что-нибудь новое? — осторожно спросил я. — Мне казалось, что вопрос давно решён.
— Разве вы не читали в «Восточнокаспийском рабочем»? — Гарегин на секунду даже задержал бритву.
«Восточнокаспийский рабочий» в надежде на новых подписчиков то живописал кладбища африканских слонов, то освещал аварию истребителя где-нибудь в Небраске. Теперь вот — снежный человек…
— Видимо, я пропустил.
— Два английских туриста видели его своими глазами, — поведал Согомоныч. — Они стояли совсем близко. Как от этой двери до зеркала… Он был хорошо виден. Волосатый, уши белые. Босиком…
— А почему уши белые? — Я заинтересовался.
— Я думаю, отморозил. Мой дед тоже отморозил уши. И они у него до конца жизни оставались белыми. И не только уши.
Я деликатно промолчал.
Оперативно-следственная группа с того берега начала операцию ещё на рассвете. Я в ней не участвовал. Несколько оперативных групп одновременно выехали из Дома рыбака на обыски — к Эдику Агаеву, к Буракову, к Цаххану Алиеву…
— …Кстати, вас в городе очень хвалят, — Согомоныч сменил тему. — Вы вроде честного комиссара полиции. Смотрели «Признание комиссара полиции прокурору республики»?..
За окном промелькнул автобус-катафалк, на секунду он закрыл запечатлённый в масляной краске призыв к расстрелу Умара Кулиева.
Я очнулся, почувствовав мгновенный ожог всего лица. Но прежде чем боль стала нестерпимой, Согомоныч уже приподнял салфетку, охладил и снова набросил мне её на лицо — ещё тёплую и влажную.
— У вас сегодня вид прекрасно отдохнувшего человека, — любезно сказал Гарегин, уже не пытаясь представить свой труд как обычный «хэрмет». — Между прочим, меня считают вашим человеком…
— Как ты себя чувствуешь, Гезель? — спросил я, когда она вошла в кабинет.
Что-то подсказало мне, что с ней не всё в порядке.
— Доктор говорит, что я должна была уйти в декрет раньше. У меня всё как-то быстрее оказалось…
— Дело только в этом? Она вздохнула.
— Не только. Кто-то хулиганит по телефону. Угрожает.
— Ничего не бойся, Гезель. Я скажу — с сегодняшнего дня тебя будут отвозить на машине. Она улыбнулась.
— Мне звонили? —
— Из обкома. В четырнадцать собирают административные органы. Вас просили приехать за час. К Митрохину.
— Меня — одного?
— Да.
— Непонятно. Бала звонил?
— С самого утра. Он хотел прийти, но почему-то задерживается. Я даже волнуюсь. Звонила его мама из Баку. Она не может к нему дозвониться: никто не берёт трубку.
— Тогда, пожалуйста, найди его.
— Кроме того, вас хотела видеть вдова Ветлугина… — Гезель прислушалась к шагам в коридоре. — Наверное, это она!
Это действительно была Ветлугина. Она явилась по собственной инициативе и выглядела весьма решительно. Я сразу это заметил. Арест Баларгимова изменил ситуацию.
— Мне бы хотелось дополнить показания о гибели мужа…
— сухо сказала она.
Я пригласил её в кабинет, молча указал на стул.
— Мне рассказала одна женщина, — Ветлугина начала с конца. Мы с ней вместе работаем. А ей говорил сын — он осенью утонул на рыбалке… Моего мужа застрелил Баларгимов. На берегу, рядом с метеостанцией.
Я боялся её вспугнуть, но всё же спросил:
— За что?
— Не знаю. — Она достала платок, вытерла сухие глаза. — Ждали как раз лодку с рыбой, а Баларгимов ходил с ружьём. Пьяный. Подавал сигналы — в каком месте подплывать к берегу… Тут это и произошло.
— Что потом?
— Там была вёсельная лодка одного казаха — вечно пьяного. Тоже браконьера…
Я вспомнил громадного лысого азиата — в галифе и телогрейке, угрожающе кренившегося к земле в мой первый приезд на метеостанцию, похмельный памятник, возникавший на площади перед бывшим банком.
«Адыл Абдтоазаков!» Именно он притащил в «козлятник» кричащего, отбивающегося карлика Бокассу, когда тот порезал Мишу Русакова.
— Баларгимов направил ружьё на казаха, потом да другого — маленького сумасшедшего старичка карлика, который ему служил…
«Бокасса!»
— Приказал поднять Сашу, вывезти на лодке в залив и бросить в воду. Они это и сделали. Не очень далеко от берега. И ружьё это туда бросили…
— Вы подтверждаете, что у мужа ружья не было?
— Никогда! И боеприпасов тоже… Или я, или его брат — мы бы их видели!
— Кто же их принёс в дом? Ветлугина поколебалась.
— Милиция, наверное, во время обыска. Их приезжало несколько человек. Старшим был Бураков.
— Вы можете написать об этом собственноручно?
— Конечно. Теперь уже всё равно.
Я дал ей чистой бумаги, посадил в кабинет Балы:
— Когда напишете, передайте, пожалуйста, секретарю.
Я спустился в дежурку. Здесь были уже известны последние новости.
Моего однокашника подняли с кровати. Он устроил скандал, сказал, что пойдёт в тюрьму с партбилетом, но, узнав, что арест согласован наверху, сразу стих.