Хозяин берега
Шрифт:
Ночью меня поднял удар захлопнувшейся под кроватью стальной крысоловки.
Звук этот мог поднять даже глухого. Я взлетел над своим жёстким ложем и, холодея, прокричал первые пришедшие на язык слова: «Что же это такое!» Несколько секунд крысоловка ходила ходуном на полу, сотрясалась, звенела у меня не хватало мужества заглянуть под кровать, чтобы обозреть стальной капкан с пойманным зверем.
Крыса росла в моём воображении, превращалась в модель своего двойника — севшего на мощный хвост, хищного, поднявшего недоразвитые
Придя в себя, я наконец спрыгнул на пол, осторожно поднял край одеяла.
Крысоловка была пуста. Рядом с металлической рамкой, выполнявшей при взведённой пружине функции ударника, я с омерзением увидел часть голого, довольно толстого розового хвоста.
Крыса ушла, Оставив веское доказательство своего интереса к моей персоне.
Я заснул нескоро.
Кто знает, приходят ли крысы за обрубленными хвостами? И в каком обличье?
Утром в приёмной меня уже ждали — жена и дочь арестованного Баларгимова.
Жену я сразу узнал: матрона на пятом десятке, давно махнувшая на себя рукой — выпяченная под шерстяной кофтой высокая грудь, короткие толстые ноги. Дочь, видимо, напоминала мать, когда той было не больше двадцати. Пухлая девица. Длинная стрижка. Капризные губы.
На столе у Гезели алели тюльпаны, я понял, что их принесли Баларгимовы.
— Игорь Николаевич! — Жена Баларгимова знала, как меня зовут. В некотором смысле мы даже были лично знакомы: я был у неё дома. — Что с моим мужем? Уж вроде теперь тише воды и ниже травы! И пьёт меньше… Все знают! А всё равно таскают…
— Проходите в кабинет, — пригласил я.
— Вам звонил Бала, — отрапортовала тем временем Гезель. — У него всё в порядке. Состояние Миши Русакова удовлетворительное. Передал привет. И ещё директор заповедника. Просил приехать. У него для вас сюрприз: какие-то бумаги Серёжи Пухова…
— Докладная?
— Да. Кажется, докладная.
— У Садыка характер непредсказуемый, — пожаловалась Баларгимова, устраиваясь в непосредственной близости, от меня. — Я всегда говорю ему: ты, Садык, сначала делаешь, потом говоришь, потом уже думаешь! А надо всё наоборот…
Она говорила одна и не замечала этого. Дочь обидчиво поджала губы, взглянула на часики.
«В семейных неурядицах дочь, должно быть, держала всегда сторону отца, — подумал я. — И не бескорыстно!» — Я представил, как Баларгимов под настроение дарит ей то шерстяную кофточку, то модные импортные часики.
— Вся беда оттого, что люди нам завидуют… — тянула своё Баларгимова. — Считают чужие деньги! Отец работает, дети послушные. Дочка на третьем курсе… Дом, правда, совсем развалюха. Стыдоба от соседей… Вы видели!
— Зато дача! И неплохая! — раздражённо заметила дочь. Как многие неумные люди, она была не удовлетворена степенью внимания к себе и дала это понять.
— Одно слово — что дача! — Баларгимова колыхнулась
— Четыре!
— Четвёртая совсем крохотная! Вроде чулана!
— Часто бываете там? — спросил я.
— Когда? И зачем? Работы хватает. — Баларгимова махнула рукой. — Муж иногда заедет. Там у него гараж.
— Никто постоянно не живёт?
Она пожала плечами, бесформенный бюст её на мгновение слегка округлился.
— Одно время соседка жила. Ребёночек у неё. С мужем разошлась. Молоденькая. Пусть живёт! Римка Халилова…
Дочь быстро испытующе взглянула на мать, но та была спокойна. То ли не видела ничего необычного в том, что молодая одинокая женщина живёт на их даче, то ли не хотела трепать себе нервы.
— Дача тут, в городе?
— В Дашкуди.
Я видел это название по дороге к метеостанции. Одинокий столб на краю трассы, и грунтовая дорога, уходящая к морю среди барханов.
— Халилова и сейчас там?
— Зачем? Это больше года назад было! Муж её уехал. Она снова дома. Рядом. Видели — голубые наличники? Так вы ничего и не можете нам обещать? спросила Баларгимова. — Скоро его отпустят?
— Пока нет. Я задержал его на четырнадцать суток. Он на том берегу. К сожалению, ничего больше не могу вам пока сказать.
Они ушли. Дочь Баларгимова не пожелала со мной проститься, обидчиво поджала губы. Я подумал, что падение отца не послужит ей уроком, поскольку теперешнее её существование — это только борьба за то, чтобы её признали. Ничего другого я не обнаружил в её красивой головке, пока мы разговаривали.
Контора Сувалдина находилась в двухэтажном доме старинной кирпичной постройки на самом берегу.
Кабинет орнитолога, увешанный фотографиями и диаграммами, был похож на музей. В центре, на видном месте, висела уже знакомая мне цитата из Красной книги: «Каждая нация перед лицом мира несёт ответственность за сохранение природы».
Сувалдин, не поднимаясь с кресла, протянул мне обе руки; его постоянные атрибуты — шляпа, бинокль и костыли — находились рядом.
— Слава богу! Нам удалось сначала полностью выявить, а потом и ликвидировать очаги поражения птицы. Потери качкалдаков меньше, чем я ожидал…
Он принадлежал к той категории людей, чьё слово превращается в проповедь.
— Но сколько ещё невежества, непросвещённости! Люди злонамеренно распускают слухи, натравливают на водоплавающих… «Рыбы нет — потому что её съели птицы!» Или: «Лещей съели бакланы…» Но подумали бы — может ли баклан заглотить рыбу, которая больше его самого!..
Он взял со стола тонкую пластмассовую папку.
— Это докладная Серёжи. Вернее — копия. А это… анонимное письмо. В нём написано, что я… автор книги в защиту рыбоядных птиц… отравил качкалдаков! Чтобы улучшить отчётность…