Хористка
Шрифт:
– Что же вы мне даете?
– сказала она.
– Я не милостыни прошу, а того, что принадлежит не вам... что вы, пользуясь вашим положением, выжали из моего мужа... этого слабого, несчастного человека... В четверг, когда я видела вас с мужем на пристани, на вас были дорогие броши и браслеты. Стало быть, нечего разыгрывать передо мной невинного барашка! Я в последний раз прошу: дадите вы мне вещи или нет?
–
– сказала Паша, начиная обижаться. Заверяю вас, что от вашего Николая Петровича я, кроме этой браслеты и колечка, ничего не видела. Они привозили мне только сладкие пирожки.
– Сладкие пирожки...
– усмехнулась незнакомка.
– Дома детям есть нечего, а тут сладкие пирожки. Вы решительно отказываетесь возвратить вещи?
Не получив ответа, барыня села и, о чем-то думая, уставилась в одну точку.
– Что же теперь делать?
– проговорила она.
– Если я не достану девятисот рублей, то и он погиб, и я с детьми погибла. Убить эту мерзавку или на колени стать перед ней, что ли?
Барыня прижала платок к лицу и зарыдала.
– Я прошу вас!
– слышалось сквозь ее рыданья.
– Вы же ведь разорили и погубили мужа, спасите его... Вы не имеете к нему сострадания, но дети... дети... Чем дети виноваты?
Паша вообразила маленьких детей, которые стоят на улице и плачут от голода, и сама зарыдала.
– Что же я могу сделать, сударыня?
– сказала она.
– Вы говорите, что я мерзавка и разорила Николая Петровича, а я вам, как пред истинным богом... заверяю вас, никакой пользы я от них не имею... В нашем хоре только у одной Моти богатый содержатель, а все мы перебиваемся с хлеба на квас. Николай Петрович образованный и деликатный господин, ну, я и принимала. Нам нельзя не принимать.
– Я прошу вещи! Вещи мне дайте! Я плачу... унижаюсь... Извольте, я на колени стану! Извольте!
Паша вскрикнула от испуга и замахала руками. Она чувствовала, что эта бледная, красивая барыня, которая выражается благородно, как в театре, в самом деле может стать перед ней на колени, именно из гордости, из благородства, чтобы возвысить себя и унизить хористку.
– Хорошо, я отдам вам вещи!
– засуетилась Паша, утирая глаза. Извольте. Только они не Николая Петровичевы... Я их от других гостей получила.
Паша выдвинула верхний ящик комода, достала оттуда брошку с алмазами, коралловую нитку, несколько колец, браслет и подала всё это даме.
– Возьмите, ежели желаете, только я от вашего мужа никакой пользы не имела. Берите, богатейте!
– продолжала Паша, оскорбленная угрозой стать на колени.
– А ежели вы благородная... законная ему супруга, то и держали бы его при себе. Стало быть! Я его не звала к себе, он сам пришел...
Барыня сквозь слезы оглядела поданные ей вещи и сказала:
– Это не всё... Тут и на пятьсот рублей не будет.
Паша порывисто вышвырнула из комода еще золотые часы, портсигар и запонки и сказала, разводя руками:
– А больше у меня ничего не осталось... Хоть обыщите!
Гостья вздохнула, дрожащими руками завернула вещи в платочек, и, не сказав ни слова, даже не кивнув головой, вышла.
Отворилась из соседней комнаты дверь, и вошел Колпаков. Он был бледен и нервно встряхивал головой, как будто только что принял что-то очень горькое; на глазах у него блестели слезы.
– Какие вы мне вещи приносили?
– набросилась на него Паша.
– Когда, позвольте вас спросить?
– Вещи... Пустое это - вещи!
– проговорил Колпаков и встряхнул головой.
– Боже мой! Она перед тобой плакала, унижалась...
– Я вас спрашиваю: какие вы мне вещи приносили?
– крикнула Паша.
– Боже мой, она, порядочная, гордая, чистая... даже на колени хотела стать перед... перед этой девкой! И я довел ее до этого! Я допустил!
Он схватил себя за голову и простонал:
– Нет, я никогда не прощу себе этого! Не прощу! Отойди от меня прочь... дрянь!
– крикнул он с отвращением, пятясь от Паши и отстраняя ее от себя дрожащими руками.
– Она хотела стать на колени и... перед кем? Перед тобой! О, боже мой!
Он быстро оделся и, брезгливо сторонясь Паши, направился к двери и вышел.
Паша легла и стала громко плакать. Ей уже было жаль своих вещей, которые она сгоряча отдала, и было обидно. Она вспомнила, как три года назад ее ни за что, ни про что побил один купец, и еще громче заплакала.