Homo Divisus
Шрифт:
– Значит, он говорил неправду?
– Нет. Но это была другая правда, его правда. Ведь то, что клетки твоего организма за время твоей жизни совершают несколько десятков делений, а потом жизнь прекращается - тоже правда, но разве из-за этого люди отказываются любить, радоваться солнцу? Он говорил с самим собой, а не с тобой. Корн. Это его, а не твоя проблема.
– А что будет со мной?
– Ты задаешь известный вопрос. Прежде ты никогда об этом не думал? Наверняка думал, просто не помнишь.
Однако он помнил.
Он видел отца, склоненного над бумагами в теплом кругу света от древней настольной лампы. Отец был историком и знал
Он придет зимой, когда оттепель плавит снег,
Или весной, когда яблоня белеет цветами,
Или летом, когда вечер отдает тепло дня,
А может, осенью, когда листва устилает землю,
И опалит уста
И выжжет очи.
Полыхая жаром солнц,
Обесцветит облака.
И остановит в полете пчелу,
И превратит в уголек муравья,
И испепелит людей,
Которые когда-то смеялись
Устами, которые были,
Глазами, которые были,
Легкими, уже превратившимися
В радиоактивный прах.
А Солнце останется, и облака останутся,
И лес распустит почки,
И застрекочет укрытый в мураве кузнечик,
И проскрипит мутант
О людях, которые были,
А потом исчезли,
О солнцах, что горели,
А потом угасли,
О домах, что поднялись,
А потом рухнули
И звездах, которые смотрели
На все по ночам.
"Не понимаю, - сказал он, кончив читать.
– Это неправда". "Этого не было, - сказал отец.
– Но это правда тех времен". "Не понимаю, зачем ты этим занимаешься. Ведь это бессмысленно, - он говорил с убежденностью сверхзнания, присущего юности.
– Теперь нет и не будет таких проблем". Отец взглянул на него как-то особенно серьезно: "Ошибаешься, сын. Только наивные представляют себе дорогу в будущее в виде автострады. Нет. Дорога эта будет трудной, крутой, но мы пройдем по ней, и только это действительно имеет значение".
3 Он проснулся от толчка. Голова была тяжелой, как после короткого забытья в конце напряженного трудового дня. Сначала ему показалось, будто он вздремнул ночью в поезде, задержавшемся ненадолго на маленьком темном полустанке, а рывок и скрежет - просчет неловкого машиниста, слишком резко тронувшего состав. Потом, уже поняв, что это не поезд, он подумал, что такая ассоциация - далекое воспоминание о какойто поездке в детстве, и только тут сообразил - ведь он никогда не ездил по железной дороге. Может, отец когда-нибудь рассказывал о такой поездке? Он не задержался на этой мысли, потому что увидел на экране плиты посадочной площадки, а за нею горы. Полукруглый пульт управления помигал огоньками, кабина слегка покачивалась на амортизаторах,
– Полет закончен, - послышался голос из-за высокого подголовника.
– Когда откроется выход, нажми кнопку справа от кресла, отключи блокаду и покинь стратор. Автопилот благодарит тебя за пользование его услугами. Он всегда в твоем распоряжении, - что-то щелкнуло, и левая стенка кабины поползла вниз.
В щель проскользнул солнечный луч, стена, постепенно опускаясь, приняла горизонтальное положение, и он почувствовал, как горячий наружный воздух вытесняет холодный, климатизированный воздух кабины. Стена сложилась гармошкой, и, когда образовавшиеся ступени коснулись земли, он нажал кнопку, как велел автомат. Щурясь от яркого света. Корн спустился на бетонные плиты, его охватил сухой, горячий воздух пустыни. За прямоугольником площадки, местами осмоленной выхлопами стартующих ракет, стоял открытый вездеход, а возле него - мужчина и женщина. Женщина в белом платье без рукавов была выше мужчины, и вначале он подумал, что это Кома. Но подойдя ближе, увидел совершенно незнакомые черты. Мужчина курил трубку.
– Я Норт. Берт Норт, - представился мужчина, - а это моя жена Эльси.
Женщина улыбнулась, и Корн увидел ее крупные белые зубы и темные, серьезные, неулыбающиеся глаза. Мужчина подал ему руку и внимательно взглянул на него снизу ясными, почти лишенными радужной оболочки глазами.
– А ты - Корн, наш новый манипулянт.
– Манипулянт?
– Ну да. Принимаешь лабораторию незабвенного Тертона, разве не так?
– Не знаю...
– ответил Корн, немного помолчав.
Норт с интересом рассматривал его.
– Что значит, не знаю?
– спросил он наконец.
– Такие вещи положено знать.
– Кома должна была все объяснить мне уже здесь, на месте.
– Кома? Это еще кто?
Корн заметил, что разговор явно нервировал Норта.
– Вероятно, какой-нибудь очередной персонификат Опекуна, - заметила Эльси.
– Сейчас все больше людей получают в свое распоряжение собственные персонификаты.
– Радуйся, что у меня его нет.
– Ты прекрасно знаешь, что мне это безразлично, - спокойно сказала Эльси.
– Мне уже давно все безразлично.
– Ну, хорошо, хорошо, - махнул рукой Норт.
– Небольшое семейное препирательство, - пояснил он, глядя на Корна.
– А то, что ты сказал, вполне возможно. У нас несколько часов нет связи с Опекуном. Где-то разрыв цепи.
– Значит, Комы нет...
– проговорил Корн. "Не понимаю, о чем они, - подумал он при этом, - но ведь не могу же я приступить к работе, ничего не зная о ней".
– Я же говорю, разрыв цепи. Ты не единственный, - Норт усмехнулся, - кто это глубоко переживает.
– Едемте же наконец, - поторопила Эльси.
– Корн наверняка не привык к таким температурам и мечтает о ванне.
Они сели в вездеход. Вел Норт. Дорога была прямая и ровная - бетонные плиты, уложенные прямо на песок. Вскоре въехали в тень, отбрасываемую острой вершиной какой-то горы. Солнце спряталось, и Корн видел только красное небо, более красное, чем в его времена. Опустились сумерки, такие же, какие он оставил позади, в тысячах километров к северо-востоку, в институте, в котором он. Корн, перестал "ожидать". Сквозь низкое, еле слышное гудение двигателя, не такого, какими были двигатели его времени, пробивался стрекот цикад, он чувствовал на лице дуновение ветерка и улавливал в нем запах шалфея.