Холод
Шрифт:
– Давай, – шепнул демон. – Спускайся туда.
– А ты?
– Я следом.
Спускаясь по лестнице, Филиппов слышал под собой какую-то неясную, но при этом настойчивую возню. Что-то сопело там внизу и тонко скулило. Звуки были едва слышны, и от этого Филе стало вместе и весело, и жутко.
– Что там? – спросил он у демона, задрав голову.
– Пёсик, – ответил тот, замирая на лестнице.
– Мой пёсик?
– А чей же еще?
– Почему скулит?
– Не знаю. Наверно, соскучился.
Филя разжал руки и прыгнул вниз, рассчитывая упасть прямо на пса. Ему до судороги захотелось ощутить под собой живую мускулистую плоть, чтобы она завертелась в его руках, забилась
– Через пятнадцать минут наш самолет совершит посадку в аэропорту города Чемукбез, – проговорил в темноте рядом с ним голос демона. – Просьба привести спинки кресел в вертикальное положение и открыть шторки иллюминаторов.
Справа от Фили в темноте засветилось круглое окошко, за которым далеко внизу мерцали огни ночных улиц.
– Нет такого города, – сказал он. – Думаю, даже слова такого нет.
– Хочешь, погуглим?
У демона, который теперь сидел слева от него в огромном кожаном кресле, на коленях образовался открытый лэптоп.
– Упс, правда нету… Может, еще что-нибудь погуглим? Тебя, например.
– Надоело.
– И то верно. По молодости даже рукоблудил не так часто… Тогда давай – «Нина»… А нет, уже не успеем. Держись.
Их обоих тряхнуло, и они оказались в длинном коридоре с низеньким потолком, освещенном тусклыми лампами. Каждая лампочка была покрашена в синий цвет, однако краска на некоторых из них облупилась, и Филя жмурился время от времени от ярких и наглых, как дворовая шпана, лучиков.
– Фигня какая-то, – бормотал у него за спиной демон пустоты, скребя ногтем облупившуюся синюю краску. – Я же вчера красил… Стой, Филя. Смотри.
Он сокрушенно качал головой, показывая Филиппову на облупившуюся лампочку.
– Ты в детстве гирлянду для елки красил?
– Нет, – ответил Филиппов. – Цветомузыку только. Лампочки для фонариков на проволоку напаял и покрасил. Маленькие такие.
– Слезала краска?
– Ну да. Нагревается же.
– Надо что-то другое придумать, – вздохнул демон.
– Может, синие сразу купить? В больницах такие бывают.
Лицо у демона просветлело.
– Неплохая идея. Вот видишь, не зря со мной пошел. Уже пригодился. Давай, двигай дальше.
Они шли по тесному коридору, и чем дальше они продвигались, тем ниже и все решительней опускался над головами у них потолок. Филя сначала горбился, потом ему пришлось наклониться, еще через полминуты он уже подгибал колени и шел в полуприседе. От этой позы ему вдруг стало смешно.
– А где мы вообще? – фыркнул он. – Бредем как эмбрионы по трубам…
– Сейчас сам увидишь.
Впереди послышались голоса. Пройдя еще метров двадцать, Филя смог наконец выпрямиться, но невольно зажмурился от яркого света. Голова его вынырнула в каком-то ящике без одной стенки, а прямо перед ним в ослепительных лучах рампы метались по сцене два человека.
– Ну как? – торжествующе шепнул демон, выныривая рядом с ним. – Заценил сюрприз?
– Это что? Суфлерская будка?
– Тише ты, – демон приложил палец к губам, а затем с любовью провел рукой по дощатой стенке. – Классика. Сейчас такого уже нигде нет. Винта-а-а-аж… Я тут лаком немного покрыл. Потрогай – знаешь как приятно… Хотя нет. Давай, начинай.
Филиппов покосился на демона.
– Что начинать?
Тот кивнул на топочущих по сцене актеров:
– Суфлируй.
Филя перевел взгляд на пару раскрасневшихся
– Дурак, что ли? Я текста не знаю.
Демон хитро и гадко осклабился:
– Знаешь, знаешь. Передо мной хотя бы не надо прикидываться.
Филиппов действительно знал. Он понял это уже через пару реплик. Толстая, густо накрашенная тетка была Нина, а бегавший за ней от одной кулисы к другой лысоватый заморыш с наклеенными усами – это был он сам, Филя.
– Усы-то зачем? – шепнул он демону. – У меня их никогда не было.
– Неважно, – отмахнулся тот. – Режиссерское прочтение. Ты слушай внимательно. Если текст забудут – подскажешь. Смотри, смотри! Сейчас будет круто.
Огромная тетка, игравшая Нину, внезапно остановилась в центре поворотного круга, а ее партнер, спешивший за ней и на ходу бубнивший свой монолог, налетел на нее сзади и тут же отскочил как резиновый мячик. Неловко подпрыгнув, он растянулся во весь рост на сцене, скроил дурацкую рожу, и публика где-то за спиной у Фили с готовностью и детской радостью засмеялась.
– Красавчик! – ткнул его локтем демон пустоты. – Хороший сегодня зал. Чуешь, как принимают?
Актеры разыгрывали тот момент из его жизни, когда Нина окончательно ушла от него к авиатору Венечке. Филиппов тогда сильно потерялся. Перестал выходить из дома, перестал есть, перестал подниматься с дивана. В принципе, он вообще перестал. Несколько дней просыпался в пустой безмолвной квартире, понимая, что это все еще он, что эта унылая жизнь вокруг принадлежит ему, а не кому-то другому, а потом до самого вечера следил за низкими скучными облаками и за слоем пыли, который нежным покрывалом все больше нарастал с каждым днем на полу. Иногда кто-то звонил или стучал в дверь, но Филиппову не хотелось тревожить пыльное полотно. Он протоптал в нем две аккуратные дорожки – к телефону и в туалет, остальные маршруты его не интересовали. В голове у него бродили мысли о собственной ничтожности, о неизбежности смерти, о том, почему бы ей не случиться прямо сейчас, раз она в любом случае когда-нибудь наступит, и в то же время о том, что умереть при этом все-таки страшно – не дышать, не лежать вот так на диване, перестать чувствовать, что ты ноль, не быть.
Время от времени он подходил к телефону и подолгу стоял рядом с ним, чтобы успеть схватить трубку на тот случай, если Нина вдруг решит позвонить, но потом передумает, а он окажется наготове, потому что стоял и ждал, и не дал ей времени нажать отбой. Но она так и не позвонила.
Она пришла. Ей надо было забрать кое-какие вещи, включая темно-синий костюм, который сшила для нее после свадьбы Филина мать. Жакет и юбка в стиле Шанель. То был предмет роскоши по тем временам. В магазинах такие вещи не продавались. Там вообще ничего не продавалось. Масло и сахар давали по талонам. За колбасой очередь занимали в четыре часа утра. Страна была примерно в том же состоянии, что и Филя – она тоже распадалась на части. И мысль об этом доставляла ему удовольствие. Он чувствовал, что не одинок. С мрачным интересом он следил за тем, как его «я» теряет одну за другой основные черты, отличающие живого и полного сил человека от унылого мертвеца, и этот процесс был в чем-то похож на то, как таяла на глазах величайшая в мире страна – величайшая по крайней мере в своих размерах. Республики кружились и готовы были вот-вот опасть как увядшие листья, а Филя точно так же лишался уверенности в себе, любопытства, гордости, надежд и стремлений. Он быстро терял всякий интерес к жизни, и виной тому была Нина. Своей изменой она – разумеется, ничего подобного не желая, – умудрилась вынуть из него что-то важное, без чего он переставал быть самим собой и не видел смысла двигаться дальше.