Холмы России
Шрифт:
– Эта сторона, профессор, потому и смоленская, что смолою горяча и тяжела. Не сгоришь, так увязнешь,- сказал пожилой усатый ополченец молодому на краю школьного сада у обрыва бережного.
Поле широкое за Угрой, и лес по правому берегу на отрогах рыжел песком. Там стучали топоры, из покрова вершинного выпадало подрубленное, и опустевшее сияло лиловым светом.
– А там что?- спросил молодой.
– А три дороги.
В лесу этом разворачивался госпиталь: ставили палатки, землянки рыли.
Через борт машины перелезла девушка, в
– Берите пилу и вон туда,- показал он на край леса.
– Там что, фронт?
– Да.
Лкя побежала по черничникам. Остановилась на краю.
Солнечные полосы озаряли лес, краснела брусника на кочках, и совсем близко, внизу, река.
Солдат стучал топором под поклон осины: сейчас, не найдя опоры в подрубленном, повалится.
– А где же фронт?- спросила Лия.
– Он самый,- ответил солдат.
Она прошла дальше-к берегу. Под ольховыми кустами крутилась вода, отлила серебряной рыбиной. На камнях ручья девушки белье настирывали.
– Неужели это фронт?- удивилась Лия.
– Да. Западный.
По пояс в траве стояла она в луговой низине.
"Все далеко теперь",- подумала Лия.
Прежнее показалось вон той пролетевшей птицей, скрылась, и не уловишь след ее.
Демеитий Федорович прошел по тропке среди плетучнх прутьев вытоптанного ивняка и по кручинке поднялся на край западины. Здесь НП - в воронке у вершины бугра.
Как перед гигантской сценой с мрачными, огненно крашенными кулисами, с мерцавшей пустотой за ними, как эхом погуживала и шелестела ночь.
Пологий скат - дальше лощина, а за ней деревенский, укрепленный немцами косогор стоял низкой тучей.
Туда идти по рассвету.
Лощина курилась смрадом.
Даль отвлекла взор Елагина. Там Спас-Деменск и близкая к нему знакомая станция Павлиново - кирпичное строение под тополями. На рассвете, бывало, сходил с поезда, когда приезжал погостить. Встречал Родион.
Садились на сено в телеге и в путь - версты ржаные, гречишные, льняные и лесные, с овражками, где цокали по древним валунам ручьи звонкими подковами.
Никогда не думал, что эти поля замрачит война. Не меняла извечную дорогу история: посылала с мечом, а назад гнала колом, словно бы пробовала народы па выдюжку для какой-то одной ей ведомой цели.
Память вернула совсем недавнее, как шел со станции к дому Родиона. Во ржи нарвал васильков. Погостил в те два дня до войны. Что бы он сделал, если бы знал, что начнется? Да ничего. Все так бы и было.
С возрастом набирает силу прошлое, как в корнях хранит оно дорогое и горькое для листьев растущей вершины. Да все в одном: не могло существовать по отдельности и не быть без того, что было и выросло еще и по доли самой земли в ее веках, и от них пожинаем и сами сеем.
Не для воспоминаний отвлек .его взор уголок знакомой станции у Спас-Деменска, его тревожила та сторона -
"Мы пойдем, а он обойдет. Сколько верст возьмем, а сколько потом оставим",-так он думал: не знал, что почти одновременно начинал наступление Брянский фронт, чтоб выходом к Рославлю закрыть тот самый опасный уголок-вон где-то там за мутневшим облачком.
Еще вчера, днем, Дементий Федорович собрал командиров батальонов и политруков полка в землянку под склоном оврага и сказал:
– Есть немало хитростей поразить противника. А у противника столько же хитростей их отразить. Все это известно. Нам брать, а им надо удержать. Наиболее опасный для них участок вот здесь,- обвел он вырисованную синим карандашом на большом листе бумаги излучину высоты,- соответственно и укреплено. Так! Камень крут и крепок. Начнем пробовать с боков, а ударим в лоб - в центре, по кратчайшей к макушке. Два батальона вперед, а им навыворот, только удача! Не любой ценой. Любой ценой - это с отчаяния. Когда у командира десять солдат, он должен думать, что только один, тогда девять помогут.
Сейчас он подумал, как легко говорить и какой тяжкий бой предстоит, чтоб пройти через оковы и огонь этой высоты.
"Легко говорить и верить, опьяняя себя близкой удачей, даже здесь, среди смерти и крови,- подумал Дементий Федорович.- И неужели это жизнь, прекрасная жизнь!"
По истоптанной ржи, по овражкам, где охлаждало болотной сыростью, в бомбовом погромыхивании, батальоны к концу ночи выдвинулись на исходные для атаки.
С уступа, закушенного ольхами, Кирьян увидел лоа^ину- выгоревшее дно. На той стороне дым из ям на месте выгоревших изб, поддувало красным жаром. А дальше вон там у края, из-за которого порябривало как берестой ночью,Ельня.
Из лощины бороздой прорезалась дорога на склон.
В повороте взгорок с ветлами. Под ними, под повязкой бетонной, амбразура. На эту амбразуру дали солдат Стремнову. Разглядывал ее вчера в комбатовский бинокль, прокопченную, с пулеметным зрачком, иногда освещалась от входа.
Кирьян лежал, распластавшись под крылатой ветвью сломанного деревца, вглядывался в мрачный провал, ждал начала. Достал фляжку вместо кисета. Отпил глоток и сплюнул: "Вот так, а то отливать некогда".
Выполз из-под ветки. Положил связку гранат. Дальше пока нельзя. Еще попробует ходы и двери наша артиллерия. Какие-то тени проплыли по лощине, заволнились по склонам. Две ветелки, словно молодки далекие, стройно вышли на берег, и одна серебристо встрепенулась, другая задумчиво глядела в лощину, и вот-вот вздрогнет, отбросит шаль - раскроется белая отсиненная кофта, косынка рябиновая чуть наискосок, улыбнутся глаза.
Земля заметно поворачивалась: одно отставало в темноте, а другое входило в разбавленное светом и таяло, стекало в мрак. Ветлы раздулись холстами среди отрогов и волн, неслись к неприступной скале. Блеснули и упали в огне, заклубило облако с багровым отсветом.