Хока
Шрифт:
Дуняша едва улыбнулась, увидев гостью. Прежде приход каждой странницы превращался в праздник, девушка щебетала без умолку, а потом слушала рассказы обо всем, что те видели на своем пути. Гостьи рассказывали истории, услышанные во время скитаний о других городах и странах. О святых сподвижниках. О чудесах Господних. То икона Матери Божьей из криницы вышла, и там храм построили. То Пречудный отче Серафиме Соровский к умирающему явился, и тот выздоровел. А то в каком-то храме иконы заплакали. Люди потянулись в тот храм, к иконам приложиться. Слушала
– Скажи, Ефимыч, чтобы принесли сюда нашей гостюшке еды. Садись, матушка, отдохни с дороги.
Дуняша сидела и смотрела, как кушает старушка, не мешала ей с расспросами. А сама горько думала о своем.
Три дня прожила странница в купеческом доме и засобиралась в дорогу. Огорчилась Дуняша: опять ей одной оставаться. И решилась она на последок поделиться своим горем.
– А ничего не надо рассказывать, я и так все знаю. Как на тебя глянула, так все про тебя и поняла, – сказала матушка Евгения, – вижу я твою судьбу незавидную.
Старушка пожевала беззубым ртом. Помолчала.
Дуняша тихо сидела рядом и смотрела перед собой:
– Я в речке утоплюсь, дождусь, когда никого дома не будет, чтобы не спасали.
– Грех, какой, милая! Ты хоть ребеночка пожалей.
– А что его жалеть, ты думаешь, братец его пожалеет? Так и ему лучше будет.
– Не ему, а ей, Дунюшка, дочка у тебя.
– Ах, бабушка… – Дуняша заплакала.
Странница молча слушала рыдания.
– Есть у меня одна вещица. Когда я молодой была, одна ведунья мне дала ее: я тоже сильно обижена была на жизнь. Но так испытать эту вещицу мне и не привелось, все греха боялась. Так как-то и обошлась. А ее все ношу с собой, и выбросить жалко, и дать некому. Может тебе или еще кому сгодится, а то ведь сгину, и все мои пожитки со мной прахом пойдут.
Матушка Евгения достала из своей торбы увесистый сверток.
– Сразу скажу, грех это, и большой, – она посмотрела на Дуняшу.
А у той глаза загорелись, видно не терпится взглянуть. И так понятно было, что на все согласна.
Старушка вздохнула, перекрестилась и развернула сверток. Собой она была страшна. Это была черная каменная баба с рогами и клыками, и с большущим животом.
– Это же чертова мать! Я слыхивала про нее. Силища, говорят, в ней большая и неведомая. И что любые желания может исполнять, надо только поливать ее кровью.
Матушка Евгения кивала головой.
– Грех это, – сказала она, – с нечистыми договор заключать придется.
– Ну и заключу, – ответила девушка, – не такая это высокая плата за наше счастье, и крови не жалко!
Старушка порылась у себя в небогатом скарбе и извлекла на свет книгу, в железе, замотанную в тряпки.
– Вот, – она протянула книгу Дуняше, – в ней все написано, что надо делать. Я-то ее и не читала. Пусть господь меня простит, может, я, что и не так делаю. А то, что ты задумала – тоже большой грех.
Странница глубоко вздохнула
Немного времени прошло, и Дуняша повеселела. Стала выходить из своей светелки. Вроде бы все стало, как прежде, а все равно, не так как-то.
Другой девушка стала: и она и не она. В характере ее появилось то, чего отродясь в ней не было. Свою кошку любимую замечать перестала. Как-то дворовая девка кипятком ошпарилась, Дуняша мимо проходила, лишь сказала:
– Бестолковая какая.
В другое время и пожалела и полечила бы. И походка изменилась у Дуняши и, даже, голос грубее стал.
Дивились братья переменам сестрицы. Думали, что из-за того случая.
Куприянов старший стал подумывать, что б замуж ее отдать за Андрейку. И Дуняше хорошо, и добро можно попридержать, если Андрейку при себе оставить.
Пока решался Иван Тимофеич, заметил, что сестрица то его понесла! Живот растет, а она гоголем ходит, вроде как при мужике законном.
Еще больше удивлялась дворня, что Куприяновы вроде и не замечали сестрицыного позора, а, напротив, были с ней приветливы и добры. И Андрейка в дом вхож стал. То батогами били, а то в палати пускают.
И сам Андрейка, возлюбленный Дуняши, перемену заметил. То, что братья переменились к нему, еще не так удивляло, как-то, что его любушку подменили.
Придет к ней, посидит, посмотрит на нее, послушает, нет, не она это.
Вроде счастье их не за горами, а душа не поет, не радуется. Сны плохие ему сниться стали: будто идут они вдвоем, за руки держатся, и, вдруг, земля разверзается, и Дуняша вниз падает. Держит ее Андрейка за руку, поднять старается, но рука соскальзывает, и летит она вниз. Андрейка смотрит, а там, внизу, пламя адово. И еще слышит он хохот Дуняши, страшный такой.
Однажды говорит Андрейка, глядя на Дуняшу:
– А отчего у тебя все руки поранены? К той ранке, что давеча была, смотрю, новые добавились.
– Не твое дело, – холодно ответила девушка.
Он аж обомлел:
– Любимая, ты ли это? А ежели ты, то где ж любовь твоя? Что с тобой сталось? Вспомни, Дуняша, что ты мне сказала в ту самую ночь?
Дуняша посмотрела на него, глаза стали добрыми, прежними, из них потекли слезы.
– Не плачь, милая, – обнял ее парень. – Я же вижу, что с тобой что-то случилось, расскажи мне, любушка моя, вместе мы все сможем, со всем справимся и жить будем счастливо и сына растить.
– Дочку, – всхлипывая, сказала Дуня.
– А и дочка тоже хорошо, будут у нас и дочки и сыновья, и много-много.
Дуня прижалась к нему ласково и застенчиво, как раньше. Андрейка почувствовал: вернулась к нему прежняя его Дуняша. Он целовал ее, замирая от счастья, загребая в охапку ее плечики.
– Никому тебя не отдам, – шептал он ей на ушко.
– Дунюшка, венчаться надо, – говорил Андрейка, гладя ее по волосам, – дите родится незаконным. Братья только твоего согласия ждут. Что ж ты медлишь, ладушка моя?