Хочу тебя... наказать!
Шрифт:
Я запоздало понимаю, что он не лгал, что дочь для него, действительно, рахат-лукум его сердца, а я… Наверное, в какой-то момент я даже это своей циничной шкурой обесценил и подверг сомнениям ценность этих связей.
Догоняю сейчас, позднее, когда все уже летит в тартарары, и Ксана прячется в объятьях отца…
Проснись я на несколько минут раньше, мог бы это предотвратить.
Но теперь я в эпицентре пиздеца и погрома…
И это только начало моих глобальных проблем.
***
Ксана
—
Папа обнимает меня, гладит по волосам, целует.
Я плачу от облегчения: потому что было очень тяжело столько лет его обманывать и, в особенности, обманывать в последнее время. Я не привыкла, что между нами есть секреты.
Плачу от облегчения, что грязная тайна больше надо мной не довлеет, но папа, кажется, расценил мои слезы несколько иначе.
— Он тебя обидел?
Взгляд останавливается на моей шее.
Отец отворачивается.
Я смотрю на свое отражение в зеркале заднего вида.
На шее синяк багровый…
Засос.
Нет…
ЗА-СО-СИ-ЩЕ!
И это не один такой… след…
Еще на ключицах. На груди… Ой, про бедра вообще молчу.
— Я сейчас.
Папа покидает салон машины и нервно ходит вокруг, курит. Рядом с ним осторожно останавливается кто-то.
Отец активно жестикулирует, потом начинает пинать колеса машины, стоящей рядом, хватает за грудки подчиненного и трясет его, орет.
Мне кажется, я даже вижу, как слюна каплями вылетает из его рта, как привстают на затылке короткие седые волосы.
От папы фонит бессильной, запоздалой яростью.
Оттолкнув мужчину, папа садится на корточки и буравит тяжелым взглядом асфальт.
Мне становится страшно. До икоты…
Боже, что я наделала? Что мы… наделали? На пару с Ансаром…
Два озабоченных чудовища!
Выбираюсь из машины, трясясь.
— Пап, пап… Папочка… Ты как? Со мной все хорошо, правда…
Обнимаю отца, он распаренный, от него валит во все стороны жар. Лицо потное, побагровело.
— Иди в машину. Иди… Сядь… Я сейчас все решу… — хрипит, обняв. — Тебе помогут. Я все улажу… Больше никто тебя не обидит, слышишь?
Ужасное утро.
Тяжелое…
Камень на сердце такой огромный, что вот-вот раздавит…
***
Как оказалось, слова «я сейчас все решу» мы с папой понимаем по-разному.
— Зачем это? — ежусь я.
— Так надо.
Ладно, я понимаю, сдать анализы крови.
На вещества!
Потому что я не помню очень много. Причем, точно уверена, что не пила до того, как не помню. Да, в целом, пила, память хаотично подсвечивает участки. Но… Не до такой же степени?
Или до
Но проходить медицинское освидетельствование.
— Все зафиксируют, Ксана.
Отец вздыхает и не смотрит мне в глаза.
— Так надо.
— Нет!
— Один раз, Ксана. Клянусь. Тебе больше не придется повторять это. Просто сейчас нужно снять следы и твои показания. В суде не будет допросов. Клянусь… Тебе не придется снова и снова вспоминать эту ночь. Даю слово… Но сейчас…
Отец продолжает смотреть куда-то в бок.
— Суд?!
Меня будто воздушной волной отбрасывает назад.
— Какой еще суд, папа?
— За совершенное злодеяние, разумеется. Насильник должен ответить перед законом.
— Нет… Нет… Боже, нет. Я ничего не скажу! Никуда заявления писать не стану.
— Ксана! Уже и так ясно…
— Нет! Нет, папа. Неясно. Все не…
Как мне мучительно стыдно и неловко…
До меня только сейчас дошло, в чем отец хочет обвинить Ансара.
Ансар, конечно, мудак! Достоин наказания, но… только не такого.
— Папа, пусть эти люди выйдут, пожалуйста. Хватит меня разглядывать… Нам нужно поговорить наедине! — судорожным жестом натягиваю толстовку поверх короткого топа.
— Оставьте нас.
Жду, пока за последним сотрудником закроется дверь.
Молчим… Редкие шорохи и звуки дыхания в полной тишине раздаются оглушающе громко.
— Я не буду давать показания об изнасиловании, если ты хотел представить все именно так.
Отец мучительно выдыхает:
— А как еще?
— Не совсем так. Мы… У нас это давно…
— Вы давно спите?! — взвился отец. — Давно спите вместе? А сегодня он решил… Я не знаю…
— Нет. Боже, нет… Это было впервые. Переспали. Но…
Я чувствую себя ужасно жалкой, грязной и совсем никчемной.
— Но флирт и переписка были уже давно.
— Как давно?
— Очень. Еще….
Выслушав меня, отец грязно выругался.
— Вот блять, урод! Педофил! И ты отказываешься давать против него показания? Да пусть его у параши нагнут и…
От этих грязных угроз не по себе становится. Хочется закрыть уши.
Хочется оказаться подальше отсюда!
Но нет возможности…
— Папа, я уже была взрослой! Совершеннолетней! Даже тогда.
— Нет, девочка моя… — папа гладит меня трясущимися пальцами по волосам. — Взрослой ты могла считаться, если на тот момент ты отдавала себе отчет в своих действиях. И пусть тебе тогда было восемнадцать, ты все еще была ребенком, а этот урод… Растлил тебя. Пил и ел со мной за одним столом, в глаза улыбался. Руки мне пожимал, а потом… этими же руками… — хватается за голову.