Хмурое стекло
Шрифт:
– Игнатий Родригес.
– Дурацкое варварское имя!
– Он направил меня к вам, мой синьор.
– Чрево христово, Якоб! Направил тебя? Зачем? Поговорить о боге?!
– Не думаю, мой синьор, – сказал
Кинжал оказался у моего горла раньше, чем я успел вдохнуть.
– Ты много на себя берешь, швейцарец, – проскрипел герцог. – Ты много на себя…
– Да.
– Что – да?! – заорал герцог. – Сын шлюхи! Что ты хочешь сказать этим чертовым «да»?!
– Да, я много на себя беру, – сказал спокойно. – Твою жизнь, Джерардо… Когда я закрыл тебя своим телом – я много на себя взял. Когда латники Бентивольи смяли наш эскадрон и твой конь упал – я взял на себя еще больше… Ты долго не мог простить мне этого.
– Но простил!
– Прости еще раз. Я позволил твоему сыну умереть. Я не понимал, что твой сын и есть твоя жизнь. Я – не понимал.
– А если бы понимал? Что тогда?!
– Перекинул бы мальчишку поперек седла и – в галоп.
– Ты никогда не получил бы прощения, – невесело оскалился герцог. – Он был очень горд, мой Тони… очень горд. И став герцогом, он…
– Я
– Но ты сделал бы это?
– Да.
Герцог молчал. Смотрел на меня и молчал.
– Другому я перерезал бы за такие слова глотку, – сказал он наконец, – Но ты… ведь ты не лжешь мне, Якоб? Нет?
– Клянусь.
Кинжал вернулся в ножны.
– Честью наемника?
– Честью мужчины, – сказал я. – Джерардо… я знаю, как ты любил Тони…
– Мой сын…
– Твой сын мертв! – отрезал я. Герцог отшатнулся. Я сделал шаг вперед, ухватил Джерардо за плечи, встряхнул. Сказал мягко, глядя в глаза: – Мне жаль. Из него получился бы отличный солдат.
Лицо герцога исказилось.
– Будь ты проклят, швейцарец… Будь. Ты. Проклят.
…Ты хорошо умеешь утешать, Якоб. Настолько хорошо, что сам себе начинаешь верить. Ты ведь не плачешь, лейтенант? Мокрые глаза – всего лишь чугунное ядро, разбросавшее гнедого по сторонам света… Всего лишь темень в глазах, падение и – раскаленный клин в голове. Обычная контузия. Со всеми бывает. Ведь так, Якоб?!
Ведь так?
Щека дергается…
Голова болит.
Лейтенант плачет.