Хмель
Шрифт:
– Здра-авству-уйте-е, – раздался удивительно спокойный, умиротворяющий голос.
Все оглянулись.
У порога стояла женщина. Босые маленькие ноги по колено в грязи, как в шерстяных чулках; черное платье с кружевным воротничком прилипло к телу; лицо неестественно белое; округлые блестящие глаза.
– Что вы так кричали и шумели? – И, увидев Ольгу с ножом, усмехнулась: – Что это? На кого ты, ан гро, анфан тэррибль? – И так же спокойно, улыбаясь, направилась к Ольге в куть. Ольга опустила руку, пятясь в угол, к печи. – Мы еще не ответили на вопрос древних греков – что для нас
– Дарья Елизаровна… – пришел в себя Григорий.
– Милая ты моя, разнесчастная головушка! – залилась Варварушка. – Што они с тобой поделали, изгои, жестокосердные ироды!
Дарьюшка узнала ее по холщовой длинной рубахе и передернула плечами.
– Иззябла я, Варварушка, иззябла…
– Ах, кабы бабушка Ефимия была дома! Не дала бы тебя в обиду, не дала. Изверг отец твой, мучитель. И старый хрыч тоже. За что они тебя под замком-то держали, окаянные?
– Иззябла я, Варварушка. И дождь. И снег. Небо розовое, как кровью умытое. И свет красный-красный… Мне надо еще многое успеть, Варварушка. «Я на темном глухом перелоге буду сеять цветы и растить. Буду сеять цветы у дороги, на морозе слезами поить…» – Дарьюшка приложила ладонь к глазам, как бы что-то припоминая. – Они меня испугать хотели – мою живую и вечную душу. Ха-ха-ха!..
Дарьюшка пронзительно взглянула на атамана, на братьев Потылицыных, которых узнала.
– А… а! Есауловы сваты! Они меня сватали, мою живую душу. За кого? А… а… И он здесь. Ух, какой он гадкий! Вечно гадкий. Мой жених, нареченный папашей. Ему разве я нужна? «Все ладно, если деньги есть и переполнена мошна…» У моего папаши переполнена мошна. Ему нужен свой человек. Но… смотрите! – погрозила пальцем. – Конь бледный рядом, на кладбище. И всадник белый на нем. В саване. Тот всадник – смерть и ад мучителям. Кому из вас черед – тот нынче под копытами будет… Как холодно в тундре! Мхи и лишайники. Вечная мерзлота. Северные сияния.
– Господи, – отважилась подойти Варварушка. – Пойдем ко мне. Пойдем, одену в сухое-то…
Дарьюшка решительно отстранила ее руку.
– Нет, нет, сейчас нельзя. Ты ведь не знаешь, Варварушка: я босиком прошла вторую меру жизни, а теперь третья мера. И мне все так ясно и понятно. Я ушла от вас. В третью меру ушла. Я теперь как француженка: видите, какая тоненькая…
Дарьюшка недосказала, потупилась и засмеялась, прикрыв пухлый рот ладошкой.
Григорий и братья стояли плечом к плечу возле кровати, не зная, что предпринять. Атаман, держась рукою за темляк шашки, многозначительно посапывал.
Нечто невероятное творилось с инженером Гривой. Он, казалось, окаменел, неотрывно глядя на Дарьюшку, потом машинально распустил узел черного галстука, расстегнул воротник. Он то взъерошивал свои густые черные волосы, то закрывал на мгновение глаза и, тяжело горбясь на лавке, слушал и слушал Дарьюшку.
Крачковский с женою стояли в дверях горницы.
Ада Лебедева переглянулась с Вейнбаумом.
– Я ее знаю, Гриша. Она однофамилица Василия Кирилловича Юскова, нашего домохозяина. Что с ней произошло?
– Казаков
– Даша, ты меня помнишь?
Даша пристально посмотрела на нее.
– Я – Ада Лебедева, помнишь? У Дарьюшки только зубы цокали.
– Помнишь, мы часто спорили с тобой по прочитанным книгам? Особенно по «Воскресению» Толстого.
– Воскресенье? В третьей мере нет воскресенья, а есть вечная жизнь.
– Что с тобой, Даша?
– Со мною? – Дарьюшка усмехнулась, обнажая плотные сахарно-белые зубы. – Если бы вы знали, как я счастлива! Мне так трудно было. Шла, шла… – И опять стригущий взгляд черных глаз. – И снег, и дождь, и небо… А я все шла, шла. Вторая мера длинная-длинная.
– Ты меня помнишь?
– Тебя? А кто ты?
– Ада Лебедева. Из Петербурга. Я снимаю комнату у Василия Кирилловича Юскова в Минусинске. Ваш дядя, кажется, винозаводчик и коннозаводчик, и у него богатая библиотека. Мы жили с тобой в одной комнате, помпишь?
– У дяди Василия?
– Помнишь? Книги вместе читали, помнишь?
– Книги? – Дарьюшка насупилась и, оглянувшись на казаков, проговорила, как в забытьи: – Они… они… скоты… не читают книг! Не читают. Они меня, как арестантку, под замок упрятали!.. Изранили мне всю душу. Ненавижу их!
За что они меня? За что? – спрашивала Дарьюшка, перескакивая с одного на другое; щеки у нее разгорелись. – Они меня… Вот он, есаул… В придачу к паровой мельнице… Меня! Мое тело, мою живую душу!..
– Это и есть дочь Елизара Елизаровича? – указал взглядом атаман, повернувшись к Потылицыну.
Григорий подтвердил и дополнил: бежала из дому и ее сейчас ищут.
– Надо немедленно в больницу, – сказала Ада Лебедева. – У нее жар. И даже…
– Ты, Вейебаум, и ты! – кивнул атаман в сторону Лебедевой. – Даю сроку три часа. Метитесь из Белой Елани! Если через три часа не уберетесь, отправлю под конвоем в казачий Каратуз. Там я с вами поговорю в штабе дивизиона. А ты, приискательница, гляди: если и впредь таскаться будешь по сходкам, покажется тебе небо с овчинку! – И, не дождавшись ответа, пошел из избы.
Грива остановил его:
– Позвольте паспорт.
Атаман помедлил, что-то обдумывая, молча выкинул паспорт и вышел. За ним староста.
Дарьюшка только сейчас распознала Гавриила Гриву. Быстро подошла, оглядела удивленно:
– Ты здесь? Как ты здесь, а? Почему ты здесь, Рыцарь Мятежной Совести? Вот интересно! Помнишь, ты звал меня Дульсинеей Енисейской?
Грива хотел ответить и не мог.
– Говори, говори, Гавря! Ты должен говорить, должен! Я так ждала тебя тогда в доме Метелиных, Но ты исчез. Куда? Не знаю. Я ничего не знаю…
Грива молчал.
– Я тогда первым пароходом приехала, и Вера Метелина со мной, подружка. Помнишь ее?
– Помню, – глухо ответил инженер.
– Ты любил старшую, Прасковью. Как она называла тебя?.. – Дарьюшка потерла ладонью лоб. – Вспомнила: «инженер на услугах». Гордая, умная и беспощадная. Теперь она твоя мачеха, да?
– Да, – еще глуше отозвался Грива.
– Ты ее очень любил?
– Все прошло, Дарьюшка… А тебя… помнил. Не знал, что ты в Белой Елани.
– Почему не знал?