Хмара
Шрифт:
— …Повидать тебя рад, Дарьюшка. То ж, сдается мне, ты ще дюжей против прежнего почернела. Ай, жизнь несладкая? Ну, выкладывай, как живешь-можешь…
— Зараз, зараз, — суетилась Дарья Даниловна. — Ужин для тебя соберу…
Никифор оторвался от стены. На вопросительные взгляды девушек ответил:
— К Дарье Даниловне принесли черти какого-то родственника или старого знакомого. Не дал, чтоб ему пусто было, до конца записать передачу. Теперь уже не удастся. Пока нас не увидел, смываемся отсюда.
Потушив светильник, девушки сняли светомаскировку
Спустя несколько минут они шли по проулку и уже ничуть не походили на таинственных подпольщиков; Никифор вел девушек под руки, те щебетали, пересмеивались, как всегда.
Дошли до квартиры Зои, она распрощалась и убежала, сказав, что сегодня не успела поужинать. Она хотела оставить Никифора с Наташей наедине, потому что по каким-то признакам, которые умеет замечать женский глаз, давно догадывалась, что Наташа нравится Никифору.
— Ну, а вы? — спросил он Наташу, когда за Зоей захлопнулась калитка. — Вам тоже надо домой, пока не умерли с голода?
Из всех молодых знаменцев, с которыми Никифор был знаком, лишь с одной Наташей он был на «вы». Почему так получилось, он сам не знал. Со всеми быстро переходил на товарищеское «ты». А вот с Наташей не мог. В компании он, правда, обращался к ней, как ко всем, на «ты», а наедине — язык не поворачивался.
Незаметно прошли они двухкилометровый путь до Наташиной хаты и еще долго сидели на скамеечке у ворот, все говорили и говорили. Когда пришло время расставаться (было уже около часа ночи), Никифор не успел рассказать Наташе и сотой доли того, что хотелось бы.
— Спасибо, что проводили, Митя, — сказала девушка. — Я никак не привыкну к настоящему вашему имени. Привыкла звать Митей.
— Так и надо, — протянул он на прощанье руку. — Пока я Митя Махин. Придет пора — стану Никифором.
— А я и после войны буду вас звать Митей, — улыбаясь, сказала Наташа.
Крохотная доля кокетства была в Наташиных словах. Быть может, впервые за всю жизнь строгая Наташа позволила себе это. В принципе она всегда была против всякого кокетства. А сейчас, сама того не заметив, чуточку отступила от правил. Более того, подав руку парню, она не отдернула её тотчас, как бывало раньше, а продолжала стоять и весело болтать. Ей было приятно, что Никифор бережно держит её пальцы в своей теплой шершавой ладони.
Возвратившись домой, Никифор с удивлением увидел: родственник Дарьи Даниловны — усатый, плотный мужчина — все еще сидел и, несмотря на третий час ночи, пил чай.
— Здрассте! — кивнул Никифор, встретившись с ним взглядом.
Не желая мешать беседе, он пошел в свою комнату, но Дарья Даниловна окликнула:
— Митя! Посиди малость с нами.
На столе в беспорядке стояли тарелки с лучшими хозяйскими припасами — медом, яйцами, творогом, горшок с оставшимися от обеда холодными варениками. Уж по одному этому видно, что гость для Дарьи Даниловны был дорогим и желанным.
Мужчине, сидевшему
Все это Никифор успел отметить, пока незнакомец вставал из-за стола, чтобы поздороваться.
— Панас, — протягивая руку, сказал он певучим украинским говорком. — Тебе, я чув, Митрием кличуть? То добре, шо ты Митрий. Митрий да Панас — ось увесь сказ! Сидай, друже, чаевать будемо. — Спасибо. Не хочется, — вежливо отказался Никифор и вопросительно взглянул на Дарью Даниловну: кто, мол, этот человек?
— Ты мене не морочь, — весело сказал Панас. — Я другий раз до чая сажусь. Ты ж кохався с дивчатами, то не може буты, щоб не проголодався. Сам був юнаком. Як до хаты прибьюсь, першим дилом борща миску, молока кварту…
Никифор уселся за стол. По правде сказать, он был не прочь поужинать, а отказывался потому, что не хотел мозолить глаза чужому человеку. Но если уж так вышло, то… Он придвинул к себе горшок с варениками, тарелку с медом и принялся уписывать за обе щеки.
— Так я во дворе пока посижу? — с уважительными нотками в голосе спросила Дарья Даниловна.
— Добре, Дарьюшка! — отозвался мужчина. — Мы с твоим племянничком трошки побалакаем…
Прежде чем выйти, Дарья Даниловна сказала Никифору, указывая на гостя:
— То наш человек, Митя. Верь ему.
Недоумение Никифора перешло всякие границы. Почему Дарья Даниловна оставляет их наедине? О чем дядько Панас хочет с ним говорить? И кто он такой, в конце концов?
Дарья Даниловна ушла. Усатый гость плотнее приткнул на окне светомаскировку, из-под густых лохматых: бровей взглянул на Никифора. Это был пытливый, взвешивающий взгляд пожилого, умного и очень усталого человека.
— Почнем? Чи ще почекаем? — чуточку насмешливо спросил Панас, и глаза у него утратили сосредоточенно-изучающую напряженность. Заметив, что его собеседник плохо понимает по-украински, он перешел на русский язык с ярко выраженным украинским произношением: — Я из Никопольского подпольного комитета ВКП(б)… Сидай, сидай, — замахал он руками, потому что Никифор вскочил, уронив табуретку.
— Мы сами думали связаться с вами, — сказал Никифор, когда прошли первые минуты замешательства и он вновь угнездился на табуретке. — Только не знали, как это сделать…
— Откуда ж вы знали о нас? — заинтересовался Панас.
— Как откуда? — искренне удивился Никифор. — Это ж все знают! Эшелоны под откос летят, баржи с хлебом тонут — слепому видно, чьих рук это дело!
Дядько Панас слушал и с улыбкой, прятавшейся в вислые, запорожские усы, кивал головой. Прищурившись, спросил:
— Много людей в вашем ДОПе?
Никифор искоса взглянул на гостя, замялся: на этот вопрос было страшно отвечать, он просто не мог говорить первому встречному, и почему он должен верить, что сидевший перед ним человек действительно представитель партийного комитета.