Хлыновск
Шрифт:
— Федька-то ваш что смотрит?
— Дрянь Федька — ломанья напускает. Силача корчит. Девкина порода, так его так…
У деда только бровь, говорят, вздернулась от последних слов. «Девкина порода» — иногда шепталось врагами за спинами, а тут впервые на миру было брошено в упор Федору.
— Вот он боец, так боец, — кричали враги, — на левую руку тебя вызывает. — Мордвин кивнул головой.
— Федяха, миленок, как это так… — заговорили старики, — неужто обиду снесем?… Растуды их так, брехуны они. Да как же нам на всю жизнь от зазора такого очиститься?…
На
— От суки сын ваш Федька. Над ребятишками ему в кулачки играть, так раз-этак…
— Федяха, дружлк, миленок!.. — задыхались от позора старики.
— Эх, так я пойду за обтду твою! — взвизгнул один из них и направился сквозь толпу.
Федор сдернул старика на место, вышел к обрыву к бе-регу и крикнул:
— Ладно, ребята, — вызов беру, только и мое условие ставлю.
Толпы обеих стен притихли. Федор продолжал:
— Биться один на один — до трех ударов — по очереди. Бить по обычью. Ни кистенев, ни рукавиц чтобы… Ни о ком на подумали бы злого чего…
Толпа зашевелилась и загудела всей массой.
— Зачинать кому? — крикнул мордвин.
— Зачинать по жеребью… — ответил Федор.
Выбрали место. Толпа сделала собой круг. Противники сняли полушубки, рукавицы, шарфы и шапки. Вынули жребий. Начинать приходилось мордвину. И вот два механически совершенных образца человеческой породы встали один против другого…
Толпа замерла окончательно.
Федор очень мало расставил ноги, чтоб иметь упор; сложил на груди руки и едва заметно покачивался. Мордвин засучил рукав рубахи.
— Ну, ежели Богу твоему веришь, — молись! — сказал он.
— Не тебе, брательник, скажу, верю ли в Бога, — отвечал Федор.
Мордвин, как медведь, ошарил возле своей жертвы, выбирая место для удара, и — ударил, с этим типичным гортанным выкриком рубщиков леса: г-гах…
Удар был в левый бок, под сердце. Такие удары вгоняют ребра в сердечную сумку и рвут легкое при неопытности принявшего удар, но Федор принял его как груз. Он взметнулся набок, сделал несколько волчковых оборотов и грохнулся на снег. Зарычал, чтоб скрыть боль, и медленно стал приподниматься на руки и сел на снегу. Лицо было окровавлено падением. Он наскреб рукою снега и стал жадно его глотать и снегом же растер себе лицо и голову, и только после этого он улыбнулся обступившим его друзьям.
— Федяга, ну как ты?
— Жив… — ответил Федор, — парень хороший боец… ну, да жив вот…
— Будет, что ль, ответ давать ваш-то? — крикнули бод-ровцы, — аль с копытьев долой?
— Буду! — сказал, поднимаясь на ноги, Федор Петрович. Теперь, упершись, словно вросши в землю, встал мордвин.
— Ну, прости, брательник, коль причина случится… Не я зачал — сам видел… — сказал Федор, подходя к противнику. Вытер наотмашь кровь с лица и приготовился ударить.
— Бью, брательник…
Раздался хляск, и тихо, непонятно медленно повалился на месте богатырь. Ни звука голоса и ни стона не издал
— Как же умер дедушка Федор, отчего умер? — допрашивал я бабушку Арину Игнатьевну.
— Смерть пришла, внучек, оттого и помер, — отвечала бабушка со своей манерой не отвечать сразу, а потом рассказала: — Подкатывало у него в левом боку, не от работы, ничто, а беспричинно… Сказывал покойный, что-де от мордвина у него памятка осталась… А уже чего не памятка — такой замятии ему наделал удалец опалихинский. Покаяние там церковное это уже само собою, а денег этих, что Федор перевозил в Опалиху — сиротам: без заставы всякой — от сердца ублажал потерпевших долю сиротскую. Говорили, я чаю по сплетенному делу, будто на вдове жениться хотел — Федор-то Петрович, да не судьбе так быть, значит — я подвернулась в жены-то…
Бабушка помолчала. Оправила под волосником гладко убранные волосы и продолжала дальше:
— Ну, вот, пришел Федор с работы, перед заговеньем Филипповым, сел на лавку, опустил головушку. Что, говорю, с тобой, Федор Петрович? А он: ох, говорит, Аринушка, плохо что-то мне… а руками голову поддерживает…
Собрала я поужинать. Похлебал он щец, да каши гречневой покушал и прилег на лавке.
Ты бы, мол, Федюша, на кровать расположился, коль недужится очень, а он рукой махнул: томит-де уж больно…
Я туда-сюда. Уложила ребятенок на полатях. Посуду прибираю за перегородкой вот этой. Думаю, приберу посуду да сбегаю на погребицу за капустным рассолом, а он, сердечный, как взноет: батюшки, Аринушка… Бегу, а Федор Петрович на ногах стоит, о стену опершись, а руками нутро разрывает… Я в обымку поддерживаю его… Сполз он на пол по стенке; бледный — лица нету, и мне уже в шепоте говорит: «Умираю, Аринушка… На тяжелую жизнь оставляю тебя с малыми…» Только его и было…
Старуха не смахнула слезу — и она долго искрилась на ее щеке… Помолчала. Вздохнула.
— Да, внучек, не дай Бог злому ворогу столько тоски хлебнуть, сколько мне пришлось после мужа любезного… До того дело дошло — чужому и не выскажешь. Приходит бывало час, улягутся ребятишки, а я сяду на лавку как очумелая и жду… И хлеб-соль на столе поставлю. А он в сенное оконце: тук, тук и — входит, сокол мой ненаглядный… За стол со мной сядет, а уж я смотрюсь не насмотрюсь на него… Слезы так и хлещут… Как запоет петух, — как свечка загаснет, все и нет его… Обымать даже пыталась, а он отстраняется, спину-де зашиб — не трогай, Аринушка…
Привороты-отвороты разные пытала, и вот одна баба за-овражинская и поведала мне: «Ты, — говорит, — бабонька, со спины его ничего не узнаешь… Сделай так, как я скажу тебе: сидеть, беседовать будете, а ты в нарочно и урони ложку, или что там другое, на пол… Потом наклонишься к полу, чтоб поднять — там тебе и будет все: либо такой, либо этакий окажется гость твой…» — Да что говорить-то, и сейчас вспомнишь, так по спине озноб ходит…
— Бабушка, а дальше что было? Бабушка, милая… — начинаю ласкаться я к бабушке.