Хлорофилия
Шрифт:
«Хочешь настоящей жизни – иди работать в пожарную охрану». «Будь человеком, не ешь зеленое». «Лунная лотерея – твой шанс подняться к солнцу». И наконец, повсеместное: «Ты никому ничего не должен!»
Именно тут, на сорок первом, все почему-то особенно хорошо понимали, что никому ничего не должны.
Здесь обитала самая бестолковая публика. Поднявшиеся с двадцатых мелкие хитрованы. Богемные балбесы. Обыватели с амбициями. Здесь во множестве обретались одиночки: бессемейные мужчины, доступные женщины, брошенные детьми старики. Иные квартиры, наоборот, превратились в стихийные общежития и сквоты, облюбованные
Иные квартиры пустовали. Повинуясь профессиональному инстинкту, Савелий пнул носком туфли одну из дверей. Заглянул. Комнаты пусты, гуляет сквозняк, у входа возле стены – брошенная хозяевами очень старая голографическая копия щуплого бородатого мужчины с горящим взглядом – то ли Владимира Ленина, то ли Чарли Мэнсона; как известно, в старости оба были неотличимы друг от друга.
Герц нашел нужный коридор. На повороте столкнулся с пожилым человеком, по виду – армейским вербовщиком, обладателем особенного выражения лица, в равных пропорциях сочетающего брезгливость и отеческую любовь.
Вербовщик безошибочно угадал в Савелии чужака и подмигнул:
– Тухлое местечко.
Журналист вежливо кивнул, едва не наступил на мятую пивную жестянку и увидел наконец дверь с нужным номером.
Вопреки опасениям доктор Смирнов оказался хорошо одетым мужчиной, пожилым, но явно сохранившим крепость в плечах и руках. Его спокойное и значительное лицо Савелий тут же легко представил себе на обложке журнала «Самый-Самый» или любого другого солидного журнала. Великолепен был огромный лоб в сетке глубоких морщин – вертикальных даже больше, чем горизонтальных; седые подвижные брови, голубые глаза; взгляд существа, много десятилетий шагавшего от зла к добру и наконец дошагавшего.
Савелий вдруг почувствовал, что слабо улыбается. Сейчас его проводят в замечательную просторную комнату, предложат скромное, но удобное кресло, нальют чаю и простыми фразами расскажут, как устроен мир. У людей с такими морщинами и такими глазами иначе быть не может.
– Вы Савелий, – сказал доктор Смирнов. – Проходите. Хотите чаю?
– Нет. Спасибо.
Хозяин дома кивнул. Герц вошел в просторную комнату и сел в скромное, но удобное кресло.
– Как там Миша? – спросил Смирнов.
Савелий не сразу понял.
– Михаил Евграфович? Лучше всех.
Смирнов благожелательно покивал. Видимо, вспомнил что-то хорошее.
– Неужели до сих пор издает газету?
– Журнал.
– Невероятно. И что, его журнал хорош?
Герц небрежно ответил:
– Его журнал – лучший. Самый лучший.
– Даже так.
Смирнов сел напротив, утвердил на коленях большие старые кисти рук.
– Извините, – вежливо сказал Савелий. – Наверное, я загородил вам солнце.
– Ничуть.
– Хотите,
Смирнов улыбнулся:
– Слушайте, мне глубоко наплевать на солнце.
Грубое слово немного покоробило Герца, но никак не изменило его отношения к хозяину дома: судя по голосу, жестам, манерам и выражению лица, доктор Смирнов был весьма неординарный человек из породы, про которую говорят: «таких теперь не делают».
– Вы отказались от чая, – произнес хозяин. – Может быть, хотите воды?
– С удовольствием.
Старик направился в угол, служивший ему кухней. Принес большой стакан. Его вода была изумительна – гораздо лучше, чем «дабл-премиум» миллионера Глыбова. Савелий ощутил любопытство.
– Хорошая вода, – заметил Смирнов, угадав мысли гостя. – Это самоделка. Мы производим ее для себя, в лаборатории. Сами обогащаем витаминами.
– Ваша вода великолепна, – признал Савелий. – А что за лаборатория?
– Мое хобби, – спокойно объяснил хозяин. – Вам будет неинтересно.
– Что же, тогда перейдем к делу.
Доктор Смирнов улыбнулся и вздохнул:
– Собственно, я все объяснил Михаилу по телефону. Моя школа давно закрыта.
Его голос был одновременно мягкий и твердый.
– Почему «школа»? – удивился Савелий, щелчком пальцев активируя диктофон. – Мне сказали, что вы – врач.
– Доктор педагогики. И немного биолог.
– Ага.
Герц изучил морщины на лбу доктора и неожиданно решил сказать то, чего говорить не хотел.
– Видите ли… Мне поручили написать о вас статью. Вы были героем самого первого номера нашего журнала. Вынужден признаться: я не читал того номера. То есть абсолютно не готов к беседе. Это отвратительно. Хуже того: это непрофессионально. Можете выставить меня за дверь прямо сейчас.
– Чепуха, – ответил Смирнов. – Миша меня предупредил. Честно говоря, я не помню, что именно обо мне писали газеты. Все это было очень давно. Писали, да, много… Жена собирала вырезки… Но она умерла. Двадцать пять лет назад я закрыл свою школу. Десять лет назад похоронил жену. Сейчас – бездельничаю. – Он помедлил и улыбнулся. – Почти.
– И что же это была за школа?
– Школа для особенных детей. – Смирнов посмотрел за окно, где колыхался обычный дневной полумрак, потом перевел взгляд голубых глаз на журналиста и внимательно всмотрелся. – Слушайте, если Михаилу действительно нужна статья…
– Статья действительно нужна.
– Мне придется рассказывать подробно, это займет время…
– Я готов, – сразу отреагировал Герц. – Если у вас нет времени, мы можем начать сейчас, а продолжить завтра.
Седой человек помрачнел, опустил глаза и слабо усмехнулся.
– Тридцать пять лет назад я занимался детьми. Работал учителем в школе. Как известно, один из главных принципов современной педагогики заключается в том, что каждый ребенок талантлив. Задача учителя, воспитателя – формировать личность ребенка, раскрывая его таланты и способности. Одарены все без исключения. Масштаб дара разный, но Божья искра заронена в любую душу. Один вырастает талантливым музыкантом, другой – талантливым водопроводчиком. Один становится Эйнштейном, другой – ассенизатором. Разумеется, обществу одинаково важны как Эйнштейны, так и способные трудолюбивые ассенизаторы. Сейчас я излагаю вам, так сказать, преамбулу, чтобы вы четко поняли…