Хлеб
Шрифт:
Не мне хвалить или порицать Николая Афанасьевича за эту «операцию». Важно другое: устьлабинцам завод дал («считаем честью внести свой вклад…» и т. д.), а обратись тогда с такой же просьбой заурядный вологодский, псковский, новгородский колхоз, последовал бы отказ. Впрочем, последним сразу и не расплатиться было за такую колонну.
Через год в Железном появились еще три «вола», три стосильных тягача специально для пахоты. Теперь в хозяйстве сорок девять тракторов, из них пятнадцать гусеничных. Сменная выработка на агрегат здесь высокая: поля просторны, чернозем глубок, ни болотца, ни камешка, агротехника превосходна. Зябь пашется в одну неделю, сев идет три-четыре дня, зерновые размещаются только по пропашным. Из пшениц высевается только «безостая-1» — чудо селекции: около
Николай Афанасьевич иногда позволяет себе щегольнуть чистотой полей. Как-то мне было предложено пари: вот поле из-под «семечек», оно вспахано, по всем обычаям должна кое-где взойти падалица подсолнечника. Ну так за каждый найденный росток он готов ставить пол-литра! В поле было гектаров восемьдесят, ходил я долго, нашел три ростка. Неудачный был раздосадован, похвалам моим не внимал.
Труд председателя Неудачного как организатора и руководителя гораздо производительней труда его коллеги из-под Великого Устюга, Торжка или Опочки. В колхозе девятьсот дворов, нужды в рабочих руках нет, экономика поднимается как на свежих дрожжах, и председатель не тратит времени на подбор доярки, скотника, на споры-уговоры, на латанье всяческих дыр и поиски выхода из тяжких положений. На заседания расходуется здесь удивительно мало времени. На правление не опаздывают. Когда-то председатель предложил штрафовать всякого опоздавшего — легонько, на пятерочку. Для первого раза задержался сам и демонстративно внес в кассу пять целковых. Порядок привился, денежная реформа сделала «петушок» штрафа чувствительным, и я повидал в Железном самых, должно быть, пунктуальных бригадиров в России и заведующих фермами, точных, как хронометр.
Большую часть времени Неудачный занят именно производительной работой, причем берет под контроль те источники «грошенят», что определяются особыми кондициями продукции. Зеленый горошек, убранный вовремя и срочно доставленный на консервный завод, — это совсем не то же, что горох сухой. За центнер гибридной семенной кукурузы колхоз получит в несколько раз больше, чем за центнер простых початков. Если зерно «безостой-1» не потеряет стекловидности, если в нем норма клейковины, то пшеницу примут сильной, колхоз получит сорок процентов прибавки к обычной цене. Естественно влечение Неудачного к этим сорока процентам…
Все культуры в колхозе имени Крупской давали чистый доход, но по рентабельности рекорд бил подсолнечник. Неудачный как-то обронил в шутку:
— Разрешили бы — не только поля, все дороги засеял бы подсолнухом! Ведь пшеница дает доход сам-три, а центнер семечек — сам-семь. Рубль затратишь — семь вырастет. «Грошенята»…
Достаток техники и людей позволяет Неудачному вести операции, пока немыслимые для сибиряка или оренбуржца. Здесь в страду отделяют и отвозят к фермам полову. Это неплохой корм, почти не уступающий сену, если учесть, что при урожайности в четыре тонны уж центнер-то зерна на гектаре уйдет в мякину. Современные комбайны половы не отделяют, но переоборудовать их нехитро. А вот поставить в страду на отвозку саней с половой целую колонну тракторов — это доступно редкому хозяйству! Тысячи по полторы тонн мякины запасает колхоз в каждую уборку.
Это, пожалуй, самое простое из дел, где проявилось умение Неудачного не потерять копейку — умение, стяжавшее ему славу хитрющего мужика. А есть и посложнее.
При таком парке тракторов ремонты в «Сельхозтехнике» были б разорительны. Поняв эту опасность, председатель стал самым спешным образом строить и оснащать собственную мастерскую. Каменное глазастое здание с хорошим набором станков и стендов влетело в копеечку, но сберегает столько, что скоро окупит себя.
Впрочем, и тут хозяйская сметка Николая Афанасьевича смогла проявиться потому, что были экономические возможности. Достаток средств позволил построить мастерскую, при достатке рабочих рук незачем было искать выхода в «елочке» или иной затее. «Умна жена, как полна бочка пшена», — любит напомнить Гордевнушка.
Это касается производительного труда Неудачного. Но и у него много времени и энергии тратится непроизводительно. Председатель колхоза — добытчик. Как-то
Особая статья — добывание кормов. Даже при чудесных урожаях колхоз имени Крупской не имел устойчивой кормовой базы. Но тут уже дело в причинах субъективных, в волевых решениях, не имеющих отношения ни к природно-экономическим условиям, ни к мастерству председателя. И если хорошие почвы и климат, достаток людей, техники, дельное управление хозяйством — это двигатели экономики хутора Железного, то волевые решения — тормоза, значительно сдержавшие развитие и этой артели, и всего сельского хозяйства Кубани. Но о том позже.
Возвращались домой мы с Николаем Афанасьевичем затемно, Гордеевна кормила нас, приправляя ужин хуторскими новостями. Продолжая старую игру, Николай Афанасьевич поминал какого-нибудь деда Деркуна, будто игравшего кувалдой и клиньями у здорового пенька, и Гордевнушка сердилась в строгом соответствии с правилами. В дождливые ночи Николай Афанасьевич уезжал повидаться с Марией, и тогда уж ничто не мешало старушке поговорить о ее Колечке. Она рассказала, как зимой его свалил проклятый радикулит. Неделю пластом лежал, пока она втихомолку не послала племянника за Марией и та калеными кирпичами да ласковостью не подняла его на ноги. Узнал я, что это Гордевнушке хутор Железный обязан тем, что Неудачный до сих пор председателем. Райком задумал перевести Колечку в какой-то отстающий колхоз, а она не побоялась, достала бордовую шаль (старинная шаль, свадебный подарок супруга, была мне тут же показана) и поехала к самому Пахомову. С Пахомовым они давние знакомые, он велел ей утереть слезы и сказал, что все образуется… Ради исторической истины нужно заметить: об опасности Гордеевна узнала после того, как бюро райкома за отказ расстаться с колхозом имени Крупской объявило Неудачному выговор.
Узнал бы я много больше, если б не тот же недуг, что и у ростовского ученого: глаза слипались…
У Неудачного частенько бывали дела в районе, и он брал меня с собой в Усть-Лабинск.
Многолюдный, пропитанный солнцем, утопающий в садах Усть-Лабинск — типичнейший среди городов южной России. Как и его ровесники, лежащие на берегах Кубани, Лабы и Терека, он вырос из казачьей станицы и унаследовал от нее некоторую медлительность жизни, всепроникающий дух жареных семечек и знание всеми всех.
Промышленность в южных городках невелика, никак не по населению. Став городами, былые станицы не торопились порвать с сельским укладом: до последних лет здесь почти каждый рабочий и служащий получал участок земли для огорода и кукурузы, почти в каждом дворе держали корову, свинью, стадо гусей, два-три выводка уток. Поэтому разговоры о дожде, о сенокосе, о добродетелях и пороках городских пастухов можно было слышать и в кабинетах райфо, и в потребсоюзе, и даже в отделении милиции.
Сложился круг хозяйственных обычаев. Город делился на секторы, каждый из них формировал свое стадо, коровьими делами заправлял выборочный комитет. Председатель комитета имел в подчинении пастуха, иногда особого бычатника (до победы искусственного осеменения), договаривался с ближним колхозом о выпасах. У отца одного журналиста-кубанца до сих пор хранится печать с надписью «Председатель коровьего стада».