Хлеб
Шрифт:
Я побежал к продавщице, чтобы взять нож. Покупателей уже не было. Продавщица считала и клеила на серую бумагу вырезанные из карточек талончики. Наклеенные, они не терялись, и считать их было
— Зачем тебе нож? — подозрительно спросила она.
— Хлеб отрезать.
— Хлеб, хлеб… Знаю я вас! Иди отсюда! — руки ее механически продолжали делать свое дело.
— Честное слово, мне только хлеб отрезать. Шоб мне провалиться! Очень нужно.
Она чертыхнулась, видимо, сбившись со счета, и, чтобы отцепиться от меня, раздраженно сказала:
— Неси свой хлеб — отрежу.
С крыльца я махнул ребятам, и мы все вошли в магазин. Продавщица опешила. Потом она никак не могла понять, почему нам надо отрезать от всех буханок одинаковые кусочки, чтобы они все вместе были равны хлебам, от которых отрезаны.
Мы все объясняли ей что к чему: орали, махали руками.
Продавщица, наконец, поняла, в чем дело и, глядя на Лавруху, изменилась лицом. А Лавруха наш неизвестно почему (может, вспомнил, как Данька у него хлеб отнял) — опять заплакал.
Негромко,
— Бери! — сказала она, сама теперь плача. — Бери и идите, ради бога, от меня скорее. Гэть отсюда, чтоб я вас не видела!
Ну кто сейчас обрадуется подарку в виде буханки хлеба? Еще, чего доброго, обидится… Вы скажете: «Время было такое…» Нет, скажу я, дело не во времени и даже не в том хлебе, который, плача, отдала нам продавщица, и не в том, который злобясь, отнял у Лаврухи Данька. Дело, как я понимаю, наверное, в людях.
Что-то реже стали встречаться так отдающие. Нет, дело, конечно, не в хлебе. Иначе, отчего же так долго помнится? Хотя и в хлебе тоже.
А морская раковина — та самая, с которой я начал рассказ о хлебе сорок седьмого года, — она стоит у меня дома на пианино.
В десятом классе Петька подарил мне ее на день рождения. Я был ему благодарен. И хотя сейчас такие раковины не редкость, скорее, они стали заурядностью в ряду сувениров, — эта для меня очень дорога.