Шрифт:
Mary Westmacott
Giant’s Bread
Памяти моего самого лучшего и верного друга – моей матери…
Пролог
На торжественном открытии нового Национального оперного театра присутствовали члены королевской семьи, пресса и весь высший свет. Даже музыканты всеми правдами и неправдами умудрились туда попасть – хотя и сидели в основном
Исполнялся «Гигант» – новое произведение доселе никому не известного композитора Бориса Гроэна. В антракте сквозь ровный гул голосов доносились обрывки разговоров обменивавшихся впечатлениями слушателей:
– Просто божественно, дорогая…
– Говорят, это истинный модерн! Какофония, конечно, жуткая, но так задумано… Чтобы понять это, нужно читать Эйнштейна…
– Да, я буду всем рассказывать, какое это чудо. Хотя, говоря между нами, от него болит голова…
– Почему на открытии британского оперного театра нельзя исполнить сочинение какого-нибудь достойного британского композитора? Опять эта русская дребедень! – возмущался сердитый полковник.
– Совершенно верно, – согласился его компаньон. – Только дело в том, что британских композиторов не существует. Печально, но факт.
– Не болтайте чепуху, сэр! Им просто не дают ни малейшего шанса. Кто, по-вашему, этот Левин? Всего лишь грязный еврей-иностранец!
Человек, стоявший неподалеку и наполовину скрытый портьерой, позволил себе улыбнуться, ибо он и был Себастьяном Левином – обычно именуемым величайшим шоуменом мира и единственным владельцем Национального оперного театра.
Это был высокий полноватый мужчина с желтым бесстрастным лицом, черными глазками-бусинками и огромными оттопыренными ушами, служившими мишенью для карикатуристов.
Вокруг него продолжали звучать характеристики услышанного в первом отделении.
– Декадентство… патология… нервозность… совсем по-детски…
Это говорили критики.
– Просто опустошает… слишком божественно… чудесно, дорогая…
Это высказывались женщины.
– Всего лишь разрекламированное ревю… Правда, во второй части есть любопытные механические эффекты… Первая часть, «Камень», – что-то вроде вступления… Говорят, старина Левин напряг все силы, чтобы организовать исполнение… В жизни не слышал ничего подобного… Музыка довольно странная, не так ли… Очевидно, большевистские идеи – кажется, у них это называется шумовым оркестром…
Это говорили молодые мужчины, более понятливые, чем женщины, и менее предубежденные, чем критики.
– Эта вещь не будет иметь успеха – сплошное трюкачество… Кто знает – теперь модны разные кубистские штучки… Левину не откажешь в проницательности – иногда он кидает деньги на ветер, но всегда возвращает их… Интересно, во сколько это обошлось?..
Слушая своих соплеменников, Себастьян Левин молча улыбался.
Прозвучал звонок, и публика начала медленно возвращаться на свои места.
Ожидание, как обычно, было наполнено болтовней и смехом. Наконец свет
Занавес поднялся…
Себастьян Левин наблюдал за происходящим, стоя позади ложи второго яруса.
Это не было оперой в обычном смысле слова. Сюжет и персонажи отсутствовали. Зрелище скорее походило на русский балет исполинских масштабов. Причудливые световые эффекты являлись изобретением самого Левина – его ревю уже давно считались последним словом в области зрелищности. Более артист, чем продюсер, он вложил в этот спектакль весь свой опыт и все воображение.
Пролог «Камень» изображал детство человечества.
Теперь же сцена представляла собой триумф машинерии – фантастический, почти ужасающий. Электростанции, динамомашины, заводские трубы, краны смешивались друг с другом. И люди – целые армии людей с кубистическими лицами роботов – дефилировали перед зрителями.
Музыка словно разрасталась и клубилась – причудливые металлические инструменты издавали странные звуки, которые перекрывал мелодичный звон, похожий на звон бесчисленных стекол…
В эпизоде с небоскребами Нью-Йорк был показан вверх ногами – словно из самолета, кувыркающегося в предрассветной дымке. Ритмичные удары продолжались с угрожающей монотонностью. В кульминации появлялось нечто вроде огромного стального обелиска – тысячи людей с металлическими лицами сливались воедино в гигантского коллективного человека…
Эпилог последовал без антракта. В зале не зажигали свет.
Теперь звучала лишь одна оркестровая группа, которую на современном жаргоне именовали «стеклом».
Чистые, звенящие звуки…
Занавес растворился в тумане, который внезапно рассеялся, и яркий свет заставил зрителей зажмуриться.
Лед – ничего, кроме сверкающих айсбергов и глетчеров…
А на вершине огромной ледяной пирамиды маленькая фигурка, стоящая спиной к публике и лицом к слепящему сиянию, изображающему восход солнца…
Человеческая фигурка, тщедушная и беззащитно-нелепая…
Свет усилился, не уступая по яркости магниевым вспышкам. Руки инстинктивно прикрывали – глаза.
Внезапно стеклянный звон буквально разбился – разлетелся на звенящие осколки.
Занавес опустился, и зажегся свет.
Себастьян Левин с бесстрастным лицом принимал поздравления.
– На этот раз вы выложились полностью, Левин. Никаких полумер, а?
– Потрясающее зрелище, старина. Хотя будь я проклят, если знаю, что все это означает.