Хлеб для черных голубей

Яков Сычиков

В то утро маленький Таборов впервые озадачился вопросом, что это такое красивое и белое выпало. Он даже не понимал, откуда оно упало и упало ли. Если бы кто-то, шутя над его неосведомленностью, сказал бы, что это снег, он появляется каждый год в ноябре (а иногда и раньше) из-под земли, он мог бы и в это поверить, потому что не знал, потому что видел его впервые. Ему сказали бы, что это пот земли, что земля потеет каждый год снегом, и он поверил бы.

Тогда его так впечатлило это, что он почти решился в этот вдохновенный момент открыть для себя нечто новое, он взял нож и – как давно собирался – занес его над собой для удара. Дело было не в том, чтобы увидеть кровь, или почувствовать, как это – быть ударенным ножом, просто он не мог успокоиться,

понимая, что возможность того, что он ударит себя когда-нибудь ножом всегда висит над его головой, и он должен жить с этим смертельным потенциалом. Вдруг он будет пьян или кто-то завладеет его разумом, и он в богоподобном исступлении совершит это – тогда что? Просто невозможно жить дальше с мыслью о том, что он может в любой момент убить себя, но не сделает этого, потому что не смеет остановить свою жизнь просто так, только потому что такая возможность имеется, потому что так вздумалось. НА ВСЕ НУЖНЫ ПРИЧИНЫ (Caps Lock придуман был еще Солженицыным). И еще потому что он элементарно боится. И маленький Таборов опустил нож. Но сдался он не сразу, а пошел к матери и спросил ее, может ли он воспользоваться ножом.

Конечно, он слукавил, сказав так, ввел ее в заблуждение. Она решила, что он хочет порезать ножом колбасу и дальше уставилась в телевизор, а маленький Таборов замышлял иное, и думал, что добрая воля матери освятит его праведное действие. И еще он надеялся – совсем немного и почти бессознательно, – что его обязательно успеют спасти, что умирать ему придется не насовсем, нет, не по-игрушечному, не понарошку – всерьез, но ненадолго, он только поймет, потрогает смерть и вернется назад – к маме и игрушкам под столом.

..................................................................................................................................................................................................................................

В переходе на описание от третьего лица нет никакого лукавства или модернистского приема, просто тот маленький Таборов настолько теперь далеко, что писать напрямую, от его имени, было бы просто непростительным свинством.

***

Тогда я жил смутной надеждой, что когда-нибудь мне больше не нужно будет хвататься за разные идеи, будь то Достоевский или Жан-Жак Руссо, чтобы объяснить себе окружающий мир; что когда-нибудь кто-то радушный скажет мне, что я вовсе не антисемит, просто я пользовался устаревшей терминологией, чтобы раскрыть свое мировоззрение. И что еще есть время впустить в свое большое, непокорное всеобъемлющее сердце хоть кого-то – с глупым маленьким сердчишком.

Нашёл по интернету брата из Рязани. Троюродного. «Привет!» – «Привет!» – «Как живёшь?» – «Да как-то так»… Дальнейшая переписка не состоялась.

***

Офис фирмы, в которой я работал, находился на Дербеневской набережной, пешком от метро идти было минут двадцать пять, а в автобус хрен влезешь с первого раза. Зато, выезжая на задания, я подолгу стоял на остановке и наблюдал за рекой. Солнце по реке плавало блестками, как кусок не растворившегося масла в каше.

Я смотрел на птиц на реке и думал, почему у них все так просто: чтобы ни случилось они ищут прокорм, или размножаются, или летят на юг. А я всю ночь ощущал, будто бес проел дыру в груди и высасывает сквозь нее сердце. Оно таяло, превращаясь в слезы, в плесень на губах, в раскаяние и бешеную предсмертную радость.

Чтобы поверить, надо разрушить. Вылезая каждый раз после очередной бомбежки из своего укрытия, я вижу развалины и дым. Но, садясь на пенек и обхватив руками поседевшую голову, словно немец на знаменитой фотографии, я как раз-таки вспоминаю, что вот сейчас-то самое время прийти Богу – сейчас, когда я, человек, сделал уже все, что мог. Время взмолиться – ужаленной в жопу собакой завыть и учтиво пригласить действовать Бога, у которого – теперь-то мне это

совершенно ясно – понятия о том, куда, как и чего гораздо выше моих людских. Шире его представления о том, и мне жалкому дураку и разрушителю не остается ничего, как признать себя виновным во всем и – нет, не отойти в сторонку, а, вежливо взяв за руку Бога, препровести его сюда – поглядеть на то, что он сотворил и что я с этим натворил.

***

Мы любили гулять по тем летним улицам, по тем зимним улицам, по тем весенним и осенним улицам, по круглогодичным улицам нашей хмельной молодости. Улицы были нашим домом, нашей работой и нашей любовью. Мы ходили по ним широкой походкой: по одному, по двое, по пять человек, а когда и двадцатиголовой толпой мы вламывались в магазины и покупали водку, а если не было денег – брали ее просто так, потому что мы молодые и задорные. И наши девочки таскались за нами повсюду, и некоторые из них падали на полпути, не поспевая, а другие превращались в поднебесные звезды, но так или иначе нам было все равно, ибо мы знали только один путь – через улицы, а дорога улиц – это дорога вечных странствий, герои которых умирают в движении, раз и навсегда замерев однажды без спросу.

Это было где-то в начале нулевых, году в 2002-м, когда на регулярной основе мы заходили по вечерам в один и тот же кавказский магазин на улице Коминтерна в славном городе Щ., – заходили совершенно пустыми и без денег, а выходили с водкой и карманами, набитыми тем, что попалось под руку. Один таким манером насовал себе в куртку киндер-сюрпризов и забыл про них, и все они поломались у него в процессе дальнейшей гульбы, а потом он сунул руку в карман и вытащил шоколадные осколки в мятой фольге. Это было так трогательно: огромный бритый бугарь стоял и держал на пухлой ладони измятое детское лакомство в посторонних крошках и лузге.

Держатели лавки, надо сказать, не сильно сопротивлялись такому наглому собиранию дани, только один раз продавец не выдержал и выхватил из рук нашего нахальника батл: видимо, ущерб в пять бутылок водки он мог пережить, но ради спасенной шестой готов был пострадать.

Тоже было с арбузами, и тоже, как правило, продавец не мог сделать ничего один против двадцати, но какого-нибудь пиздюка, плетущегося последним, обязательно догонял и отбирал астраханский арбуз.

***

Если расценивать собственную жизнь как роман, то иногда устаешь ждать развязки и хочется подсмотреть конец книги, чтобы хотя бы приблизительно знать к чему готовиться. Зная себя, можно делать какие-то прогнозы, но все дело в том, что все мы очень плохо знаем себя. Часто падение для человека, до конца верившего в свои силы, оказывается совершенной неожиданностью. Оттого и кончают с собой бедолаги, на которых, как снег на голову, сваливается собственная никчемность.

Мне давно казалось, что я в этом смысле счастливый: подвергнув раннему испытанию, многое простил себе и со многим смирился заранее, но личные критерии дна, подобно окнам Овертона, постепенно становятся шире и расползаются в глазах, казалось бы, видевших уже все бездны отчаяния. И снова удивляешься и, обескураженный, идешь праздновать очередные именины.

В метро я видел двух туристов. Такое впечатление, что в рюкзаках у них с собой полквартиры. Жалко было смотреть на их согбенные под этой тяжестью спины.

Дипсомания

«Я раненый в голову солдат алкогольный войны».

Девушка меня бросила. Неделю я пил, смакуя одиночество, пока алкоголь не перестал усваиваться и не началась интоксикация. Мы договорились встретиться в Сокольниках, она ничего не обещала, но обязалась приехать. Я ждал ее на бульваре – на лавке, с собой у меня была чекушка водки, но пить я не решался: боялся, что вырвет. Но с ней было спокойней.