Хищник
Шрифт:
– А как же Грета?
– За нее не волнуйтесь, она сама о себе позаботиться может. Видели, чаю, как она умеет? Так это еще не высший пилотаж, а так – первый подход к снаряду. Вы меня понимаете?
– Понимаю, – призналась Дарья, почувствовав, как мороз пробегает по позвоночнику. Вспоминать ночные ужасы не хотелось ни разу. Хотелось все это забыть.
– Значит, в Юрьев… – сказала она, чтобы не молчать. – А с документами как быть? Литовцы наверняка визы потребуют, а у меня даже паспорта с собой нет.
– Нет и не надо, – равнодушно бросил Карл. – Мы нелегально въедем. Вернее, влетим. ПВО человеческое
– Да на рассвете… – подхватила Дарья, наслушавшаяся на службе и не таких сказок; авиаторам похвастаться, что девушке подкраситься. – На чем полетим?
– На виверне, – своим обычным, несколько равнодушным тоном бросил Карл, как если бы говорил о чем-то обыденном до крайности.
– На виверне? – удивилась Дарья. – У вас что, здесь своя виверна есть?
– Не у меня, – Карл взглянул на нее сверху вниз – он был, оказывается, даже выше, чем она подумала вначале – и кивнул, – но мне ее одолжат.
«Виверну? И кто бы это мог вам ее одолжить?»
Виверна, насколько было известно Дарье, являлась самой последней и наиболее засекреченной разработкой шведской фирмы «Сааб». Тяжелый штурмовик по классификации Народно-Освободительной армии Тартара, истребитель-бомбардировщик – в армиях Швеции, Литвы и Пруссии. Но дело не в этом. На полигоне Арсенала виверны до сих пор не было. Был новгородский аспид– тиран, был шведский василиск 7-й серии, был даже литовский авижунас, но виверны не было не только в Тартаре, ее не было ни у кого.
«Интересно девки пляшут, – пропела она мысленно, представляя себе не столько этих девок, сколько „виверну в кустах“, – по четыре прямо в ряд…»
– А порулить дадите? – спросила вслух.
– Умеете или просто из интереса? – Карл, похоже, не удивился, спросил по существу вопроса.
– Я вообще-то капитан первого ранга.
– Капитан-инженер, – поправил ее Карл.
– Я строю воздушные корабли, – это был сильный довод, но Дарья понимала разницу между конструированием и эксплуатацией. – Я пилотировала аспидов и василисков, думаю, и с виверной управлюсь.
– Ладно, – кивнул Карл, соглашаясь, – полетаем. А сейчас идемте, ради бога. Нам надо убраться с улиц. Не ровен час, кто-нибудь опознает.
– Мне кажется, я вас не задерживаю.
– А я не о вас, – Карл смотрел куда-то вдоль улицы, – да и не вам, собственно. Впрочем, – он словно очнулся от зачарованного сна, – не важно, возьмем извозчика, я думаю, – и резким взмахом руки остановил проезжавшего мимо «лихача» на поджаром «туземце» – английской самобеглой коляске с двигателем внутреннего сгорания.
– Отвези-ка нас, любезный, в Ораниенбаум, да побыстрей! – приказал Карл, едва они уселись позади извозчика и прикрыли ноги овчинной полостью. – С ветерком!
Ну, и помчались, благо дороги хорошие, а шоссе Ландскрона – Ораниенбаум – и того лучше. Ниже сорока верст в час стрелка тахометра [23] и не опускалась,
23
По определению, тахометр – прибор для определения частоты вращения (количество оборотов в единицу времени) различных вращающихся деталей, таких как роторы, валы, диски и т. п. В немецком языке заменяет термин спидометр.
Однако до излишеств не дошло. Приехали в приятное место – сосны и ельник, а на опушке леса – резной терем, оказавшийся на деле постоялым двором. Подкатили к крыльцу, выгрузились и прямиком отправились в трактир, где им с Карлом и водки с мороза поднесли, и грибной похлебки – с пылу, с жару, то есть прямо из печи – в обливные миски плеснули. А похлебка – это каждый россиянин подтвердит – под хлебное вино тройной выгонки, да с костромским жирным сыром и белым духовитым – тоже, видать, только из печи – хлебом, идет влет. Миг, другой, а серебряная в завитках ложка уже скребет по обнажившемуся дну тарелки.
«Вот же бл…ь!» – подумала Дарья в раздражении, но, видно, она была не первой, кто «прибегал» в «Сосны» зимой да с мороза.
Половые, сменяясь, как заряжающие у казенника артиллерийского орудия, метали на стол все подряд: семгу холодного копчения, маринованных угрей и кетовую икру, пельмени с олениной и котлеты из медвежатины, ну, и водка, разумеется, лилась рекой. Крепкая местной выгонки, настоянная на морошке, она не пьянила, а согревала, дарила жаркую истому, которая, в конце концов, и уложила Дарью в постель, да так, что едва коснулась головой подушки, и все – отключилась враз.
26 декабря 1929 года, Великое княжество Литовское
Карл Мора
Пока Дарья спала, Карл съездил на извозчике в Ораниенбаум. Прошелся скорым шагом по гостиному двору, покупая вещи строго по списку, составленному еще в чайной на Фурштатской, и складывая покупки в два кожаных баула, которые тащил за ним «пароход» – самоходный паровичок с «релейными» электромеханическими мозгами. Получилось немного, хотя и недешево, так как жалеть местные «фантики» Карл не привык. Впрочем, никакой радости от хождения по лавкам он не испытывал. Относился к покупкам чисто прагматически: нужно, вот и покупал.
Закончив с вещевым довольствием, Карл наведался на телеграф и сообщил «Ингвару Ольгердовичу», что «попечением Всевышнего жив и здоров, чего и другим желает. А сам он нынче обретается в городе Ораниенбауме, на центральном почтамте, где и ожидает ответа в течение следующего получаса».
Текст выглядел вполне по-идиотски, но на нем настоял контрагент, и Карл не нашел нужным оспаривать требования «высокой договаривающейся стороны». Отписался и вышел на мороз. Дело шло к вечеру, но небо очистилось, и солнце заливало своими лучами заваленные снегом улицы. Снег искрился, воздух пах зимой.