Хирург
Шрифт:
– А если вашего мужа привезут?
– А это мое личное дело, если я тебе позвоню. Короче, ты знаешь, что у нас называется общественной работой и ты такую не ведешь. Так ведь. В конце концов, общественная работа помогает нам чувствовать локоть товарища.
– Так это дело добровольное. А чувство локтя товарища – это когда скованы.
– Ну, сил у меня больше нет. Но почему у меня должно быть столько неприятностей из за тебя? Тебя же в районе все знают. Ты не иголка. В райкоме даже у меня спросили, какую общественную работу ведет
– Плюнули бы вы на них. Такая красивая женщина, как вы, может себе это позволить.
– Эх, Женечка, кончилось то время, когда я могла себе что-то позволять. Годы вышли. Ты подумай – захочешь куда нибудь поехать за границу. У нас ведь путевки часто бывают, а характеристики-то тебе и не дадут.
– В гробу я видал вашу заграницу. Да и куда поеду! На юг съездил этим летом – так в долгу по самую маковку. Заграница!
– Пойми! Ты же всех нас подводишь. Ну сделай ты хоть какую нибудь общественную работу, хоть разовую, что ли.
– А разовые я делаю всегда и аккуратно. На субботник по уборке территории ходил? Ходил! На субботник по строительству нового корпуса ходил? Ходил. На субботник на уборку нового корпуса поликлиники ходил? Ходил! На воскресник на овощную базу ходил? Ходил! На картошечке все воскресенье со всеми хирургами и операционными сестрами честно своими ручками хирургическими отработали. Это что ж, мало? И впредь на все грядущие субботники, воскресники, не жалея рук своих, пойдем.
– И это все. А где твоя индивидуальная общественная работа? Ну напиши хоть в стенгазету что нибудь.
– Да что? Рецензию на фильм, что мы вчера смотрели, что ли?! – Мишкин радостно засмеялся, представив себе, как он пишет рецензию. – Правильно. Там про хирургию. – Смеется. – Напишу. – Смеется. – Напишу.
– А что ты смеешься! И напиши. Ну хоть рецензию напиши, а мы в стенгазету повесим. Да еще как новую форму работы представим. А то и в заводскую многотиражку отдадим.
Мишкин продолжал смеяться:
– Ну, умора! Напишу. Обязательно напишу сегодня вечером. И все – и больше не будете приставать с этой работой?
– Ты напиши, напиши сначала – пехота! – а потом торговаться начнем.
Мишкин ушел, продолжая смеяться.
Марина Васильевна видела, как он шел по двору одетый, наверное домой. По лицу его блуждала та же улыбка, с которой он вышел из кабинета.
«Он ведь если вдруг сбрендит, то и напишет, пожалуй, – подумала Марина Васильевна. – Нет. Куда ему. Не соберется. Ох и безалаберный. А ведь все может. И делает все, но только то, что непосредственно нужно и для больного. Облегчает себе жизнь. Упрощает».
А Мишкин пришел домой и, никого не застав, с той же улыбкой сел за стол и стал пытаться написать рецензию. Он вспомнил фильм, вспомнил Сашку, вспомнил операции свои, в фильме, обходы и начал писать, почти не отрываясь от бумаги.
«Профессор киноэтики. А вся этика заключалась
Профессор Приходько – единственный герой фильма – тоже просто к этому относится, когда возникает дискуссия о моральности пересадок сердца. Пожалуй, это разумная позиция.
О какой моральности идет речь! Мы, врачи, здесь для того, чтобы люди жили. Мы не даем жизнь. Мы не в состоянии ее сделать вечной. Но все между – наше, врачебное. Все, что мы делаем, мы делаем для того, чтобы человек жил дольше. Таковы задачи, таковы правила игры врача.
Это фантастический фильм – фантастический потому, что реалистических ситуаций, подобных показываемым, в нашей стране не было; это реалистический фильм – реалистический потому, что, во первых, сердце так и не пересадили, а во вторых, потому, что подобные «фантастические» разговоры о моральности в принципе возможной, действенной медицинской помощи возникают в тысячах приватных и официальных, устных и газетных разговоров, и у нас и во всем мире.
Искусство, в любом своем варианте, должно, да и включается во все, где хоть на миллиметр спорно. Искусство и для этого. Искусство кино в том числе.
Когда профессор Барнард произвел первые пересадки сердца, мир – и научный и обывательский (от медицины) – поднялся на дыбы: кто за, кто против. В некоторых странах отдельные газеты и даже ученые буквально суд над Барнардом устроили.
Бывает, люди совершают походя сотни, да, сотни аморальных поступков и после этого ищут (осознанно или подсознательно), на чем бы им «морально облегчиться», так сказать. Так зачастую мне представляется эта дискуссия.
Я смотрел и радовался, что авторы фильма не стараются «облегчиться».
По видимому, всякий успех всегда создает или проявляет стороны – право и лево. Этот успех, успех пересадок, породил споры об этико моральной стороне иных видов лечения. Впрочем, «и это было» – где-то я читал, как в конце прошлого века поднимался вопрос о безнравственности столь широкого внедрения медицины в жизнь, так как ее, тогда только начинающиеся, успехи приводят к выживаемости «убогих» и в целом род человеческий станет хилее.
Тоже был спор. И спорили, как сейчас, наверное.
Древнеиндийская философия: «Спор есть опорочивание (взглядов противника) только ради собственной победы, (достигаемое) извращением этих взглядов, возражением не по существу и т. д.» («Харибхарда»). А вот другой подход: «В спорах рождается истина». И по моему, истина – не в борьбе мнений, а в поисках путей слияния их. Работать надо. Делать, а не спорить.
Это и говорит в фильме профессор Андрей Приходько: работать надо, а не спорить, чтобы хотя бы догнать те хирургические клиники мира, в которых есть, по крайней мере, техническая возможность пересадки сердца.