Хирург

Крелин Юлий Зусманович

Неужели опять в больницу — так не хочется. Да что же это? Когда конец будет. Сейчас сниму трубку и… привет. Опять такси искать, бег в ночи и прочее. Стар я, что ли, становлюсь? Или сам с собой кокетничаю. Ведь люблю, когда зовут меня. Тогда я сам себе значительнее кажусь. Да и радость есть от работы этой, демиурговой. Очень моя работа моему самодовольству способствует. Так сказал бы Володька. Растрезвонился!

— Алло.

— Жень, ты? Это я.

— Салют, Филл.

— Что делаешь?

— А ничего не делаю. Лежу, читаю и мыслю.

Думаю, что пора кончать читать и начинать только мыслить. Пора обдумать все, что прочитал за жизнь. А?

— Это верно. И что намыслил?

— Намыслил, что надо поесть, ибо не от голода благородные решения в голову приходят. А гениальное нищенство может в максимуме своем дать лишь Франсуа Вийона.

— Ну, и я ничего не делаю и в принципе с тобой согласен. Идея такая, чтобы приехал сейчас ко мне. Приезжай, Женька.

— Сейчас? А не поздно?

— Может, и поздно. Дома никого нет. Приезжай.

— Сейчас приеду. До встречи.

— До встречи. Жду.

И что ему приспичило вдруг? Поесть бы да поспать. Но, с другой стороны, посидим, поговорим. Ведь если человек в одиннадцать звонит и зовет, значит, ему зачем-то это надо. Может, ему плохо, а он этого не осознает. А может, ему, наоборот, хорошо и нужен кто-то близкий. Как, бывает, хочется хорошим поделиться с близким.

Я позвонил в больницу. У них там все было в порядке.

У Фильки была бутылка цинандали, и мы, лежа на двух диванах, посасывали его и продолжали то же любомудрствование, что и у себя дома я делал, лежа на тахте в одиночку.

Он стал говорить о том, как любой простой факт, если над ним думать, можно повернуть направо и налево. Скажем, здоровый, грубый, бездуховный и безмысленный Голиаф и против него маленький, вооруженный мыслью овеществленной, пращой, Давид. А можно и иначе. Большой, открытый, добрый от своей могучести Голиаф и маленький, хитрый, направляющий свои незаурядные мыслительные способности на убийство Давид с пращой, созданной его мрачным гением.

Поговорили, обсудили это. Потом допили все. Потом решили, что я останусь ночевать у него.

Позвонил опять в больницу — дал телефон. Позвонил Гале на дежурство. Разделись, легли. Погасили свет. И в темноте через комнату стали лениво перекидывать мысли с дивана на диван. Ну, не знаю, мысли ли, — но слова были.

Как хорошо рассуждать лениво и безответственно.

Филл опять стал рассуждать, как важны нам мифы и легенды, как создавали они нам и мировоззрение и образ жизни.

Очень он хорош, даже когда выдает словесно-мыслительный шлак, все равно побуждает к какому-то размышлению. Или я просто расслабился сегодня.

И после я его не прерывал, только молча слушал, а он дал такой навал всяких шлаковых рассуждений. Но все равно хорошо. Мне было хорошо.

Он стал мне говорить о важности легенды об Адаме и Еве. Сколь важно, чтобы люди понимали, ну хотя бы думали, что вышли они из одной исходной точки. Из одного существа. Тогда есть материальный субстрат

идеи — все люди братья. А материалистический подход очень важен и в идеалистическом мире, потому что людям легче понять, что пощупать можно. Если люди достаточно осознают материальность одной исходной точки — меньше будет оснований для разделения людей на группы: эти такие, а эти эдакие. Все такие-эдакие, потому что все вышли из одной точки. Или если б люди знали, что вышли из одной амебы, а не из миллиона амеб в океане. Так сказать, «если амеба у нас одна, то и судьба одна». Вот это понять важно.

— Ты что, готовишься к лекции, пишешь статью, продолжаешь спор?

— Ругались мы сегодня на работе. Оказалось, мы такие разные все, сидящие в одном кабинете. А ведь из одной точки вышли. А потом спорили, спорили, и вдруг — ничего не разные, но просто один не поел, другого разлюбили, третий с детства несет обиду на что-то, четвертому слишком хорошо, наверное, было…

— Наверное, в воздухе сегодня философские микробы. Я тоже дома думал приблизительно о том же. Расскажи лучше о деле.

— Лучше ты сначала скажи, что ты делал.

— Ничего. Операций сегодня не было у меня. Тяжелых больных тоже пока, слава богу, нет. Ушел с работы в два часа. Ходил с одним мужиком к консультанту-урологу.

— Ваш больной?

— Нет. Сейчас нет. Так, полузнаком.

— А кто он и что он?

— Вопросы ученого-историка. Да я и не знаю толком.

— Ты же с ним таскался по консультантам. Осложнение после операции?

— Я его оперировал шесть лет назад и совсем по другому поводу. А сейчас он обратился ко мне, ну просто нет у него никого. Он один. Никого не знает. А я его оперировал.

— Совсем чужой?

— Нет, конечно. Я его оперировал. Он и помнит. А я его не помню практически. Короче, у меня ничего не было. А что делал ты?

— Я в архиве сегодня работал. Смотрел документы семнадцатого века. И вдруг из дела выпали засушенные пальцы. Вещественные доказательства. Дело об отрывании пальцев на базаре. Дело-то ерунда, тривиальное, но ты представляешь себе, где-то триста лет назад подрались на базаре, оторвали, отрубили пальцы. Может, хирург какой включался тогда. Потом судили. А потом положили дело в ящик, и никто, никто, понимаешь, триста лет не прикасался, до меня. А то бы пальцы выкинули.

Мы опять пофилософствовали, но уже хотелось спать.

Так вот и закончился еще один день.

Надо было бы вытащить сюда и Володьку. Да уж поздно. Жаль.

ЗАПИСЬ ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Евгений Львович пришел с родительского собрания.

— Ну как, пап? Что говорили?

— Да все как обычно. Учитесь вы средне. Хотя для вас всё делают… С другой стороны…

— Пап, а пап, а как тебе наш классный руководитель?

— Пожалуй, хороший преподаватель, умный… вдумчивый. Тяжело, конечно, с вами. Трудно быть хорошим учителем.