Хирург
Шрифт:
— Все думать сейчас норовят государственно, проблемно и, прежде всего, денежно. А перспектива диссертаций — это выгодно институту и морально. Не личность, а дело на первом месте и деньги как эквивалент дела, Евгений Львович, вот так. Режим экономии опять же. Жизнь — это игра без правил.
— Опять экономия! У нас тоже об этом говорят. Но, по моей логике, процветание будет в вашем институте не от экономии, а от прибыли или эквивалента прибыли. А доктор наук больше даст, скажем, для больных. В общем, до конца я эту логику не
— Конечно. Вот вам другая. Кандидат стремится к докторской, он роет землю копытами, у него тема, он активнее дает план научных работ. От него идут статьи, доклады — он выгоден институту, заведующему, директору. А доктору некуда рваться, разве только на место заведующего или директора, если те будут уходить или умирать. То есть доктор — потенциальный недоброжелатель начальства.
Мишкин молчит, потому как не знает, что можно сказать, и не знает, как думать при такой логике. По-видимому, есть своя правда и у этих докторов, и у их директоров.
— Да, жизнь — игра без правил. Я вот вчера оживлял одного травматика. Один глаз закрыт гематомой, а второй с узким зрачком. А раз зрачок узкий, значит, живой, хоть ни пульса, ни давления. Суета и суматоха. Зрачок узкий — оживляем. Кровь льем, искусственное дыхание, массаж сердца. Так и оживляли, пока глаз этот не выпал — стеклянный оказался. Вот вам и правила игры. Ну ладно, а если все-таки сократят? Вы узкий специалист. Такие специальности только в таких институтах и нужны. Куда же вы? Что делать будете?
— Ну, во-первых, это уже моя проблема, и директора это не волнует; а во-вторых, предложат поехать в какой-нибудь институт в глубоко периферийном городе.
— А вы не хотите?
— Не очень, да не в этом дело. Сейчас во всех городах свои институты и свои руководители. Они и заинтересованы своих выдвигать, а не варягов получать откуда-то. они и создают своих учеников, свои школы. Десять лет назад доктора наук с руками бы оторвали в любом городе. А теперь присланного доктора встретят, скорее всего, очень недоброжелательно.
— Как же быть?
— Ну, если такое решение состоится и не удастся устроиться специалистом моего типа, то придется идти в больницу вашего типа, кидаться в ноги заведующему и просить его взять на работу простым доктором и снова учиться делать аппендициты, грыжи — все то, что уже довольно прочно забыто.
— Это ж очень мало денег, по сравнению с вашими институтскими окладами.
— Прибавка за докторскую степень будет.
— Двадцать рублей.
— Будем утешать себя тем, что у кандидата десять. Вы же живете. И мы проживем.
— Я не тратил столько времени на писание диссертации. Я от жизни в это время получал удовольствия.
— Мне говорили, что ваше
— Во-первых, кому что удовольствие. И учтите к тому же, хороший хирург сделал операцию и спокойно пошел домой. А ночью торчат у своих больных плохие хирурги, как я. Неуверенные. А во-вторых, это преувеличено. Я люблю валяться дома на тахте, читать и чтоб собака терлась об меня при этом. Люблю выпить с друзьями. Совсем, так сказать, не чужд раблезианских удовольствий. Знаете, сделаешь одну необычно удачную операцию, а люди в жажде чуда несут невесть что. Бога у них нет, но есть жажда чуда, которая и порождает героев вот таких слухов. Ну, а вопрос с сокращениями как-нибудь решился?
— Пока оставили и разговоры и нас. А тут и кампания сокращения кончилась. Но осталась опасность, подорваны и вера и служебные отношения. И тоска в груди появилась.
— Ладно, не будем говорить о неприятном. Что ж болит у вас? Впрочем, это тоже не веселый, наверное, разговор.
— Евгений Львович, давайте начистоту. Как мужик с мужиком. И даже более чем начистоту. Я вам сейчас все выложу.
— С какой преамбулой! Слушаю вас, Сергей Алексеевич.
— Я убежден, что у меня рак толстого кишечника.
— Уж так сразу.
— Вы послушайте, не прерывайте. Я знаю вашу святую обязанность утверждать обратное.
— Ну ладно.
— Боли у меня давно. Носят они характер временами наступающей непроходимости. Симптомы ее классические. Прощупать ничего не удается. И тем не менее, если это рак, я думаю, что удалить уже его не удастся…
— Давно у вас болит?
— Около пяти лет.
— Ого! Рак! Так долго.
— Последнее время приступы чаще и все проявления непроходимости резче. В основном в последний год.
— Пять лет! Конечно, рак длится намного дольше, чем это себе представляли раньше, — я в этом убежден. Но пять лет боли!
А чем вы еще болели?
— Я здоровый человек, Евгений Львович. Только зубы.
— Каких-нибудь травм, операций не было?
— Лет семь назад аппендицит. И еще в детстве неудачно в воду прыгнул. Болел живот около двух недель, лежал в больнице, боялись разрыва печени подкапсульного. Вот и все.
— Вестимо, чего боялись. Прилягте, посмотрю. Доктор лег на диван. Мишкин присел на край.
— Не похудели?
— Последнее время немножко похудел.
— Вы смотрите, какая складка. Чтобы рак пять лет и такая складка. Слева у вас ничего не прощупывается. А справа… справа слепая кишка немного переполнена.
— Она-то и болезненна.
— Вестимо — раз переполнена. А какой у вас был аппендицит?
— Тяжелый для меня и для хирурга, но не гнойный. Он располагался, отросток, под печенью, был в спайках. Пришлось наркоз дать.
— Так ведь болеть после этого может. Спаечный процесс. Ведь он был и до операции, как вы говорите, а уж после и подавно.