Химеры
Шрифт:
Глупо. Глу-по.
Она попыталась подняться и поняла, что ноги не слушаются.
Наймарэ, нагой и страшный, в черной бугристой броне, приросшей к телу. Белый безгубый рот, белые волосы, белые рыбьи глаза.
Труп с перерезанным горлом лежит на обеденном столе, запекшаяся щель раны, волосы, слипшиеся в толстые сосульки. Мальчишка с татуированным ртом.
У наймарэ щучий рот, жидкие белесые косицы свешиваются на плечи, за спиной не крылья — кожаный плащ с болтающимся поясом. Он сидит верхом на стуле спиной к столу и трупу.
“То, что вы просите, прекрасная госпожа, стоит дороже вашей души. Намного дороже.”
Седой
“Подпишите это письмо”…
Серебряные всплески волос, яростный кошачий взгляд, стремительные движения. Взмах — и профессор Флавен… да, какой он, к темным, профессор — летит в стену, ударяется спиной, всем телом.
Кто это был? Кто.
Обеденный стол, на столе лежит труп. Под столом — застывшая лужа, весь пол истоптан бурыми следами. Невыносимо пахнет кровью и рвотой.
“То, что вы просите, прекрасная госпожа, стоит намного дороже”.
Господи, как воняет.
Я… должна подумать.
“Конечно. Ни в коем разе не тороплю.”
Я… дам ответ… через месяц.
Но я умираю.
У-ми-раю.
Против ожидания, она ничего не ощутила. Слабое сожаление — и только.
Плохая королева. Не справилась ни с чем.
Так говорят собачке, нагадившей в неположенном месте.
Плохая, фу.
Я умираю в каком-то деревянном гробу, наполненном землей. Никто и не найдет. Есть ли здесь крысы?
Неслышное движение в полумраке. Гул моторов в вышине, в крови, толкается в сердце.
Она проследила расплывающимся взглядом — кто-то невесомый, тонкий как тростинка, стоял рядом.
Белое смутное пятно лица, текущие смоляные реки волос, шелестящий шелк одежд.
Кто-то стоял рядом с ней, смотрел сверху вниз — рукой подать.
Не пахло от него ни человеком, ни сумеречным.
Амарела опустила глаза — на просыпавшейся земле стояли белые узорчатые башмачки, едва придавив податливые комья. Подол длинного незнакомого одеяния казался тоньше паутины, глаже речной воды. Шелк, шелк, — водопады шелка, струи темных прядей, глаза — как два черных зеркала.
— Странно… выглядишь, смерть, — она с трудом открыла рот, язык почти не слушался.
Смерть в белых одеждах спокойно рассматривала ее — пустое, отрешенное лицо, печальное, кажется.
Темно-темно, захрупало стекло под башмачком. Осколки опустевшего шара так и лежали рядом. Существо прошло мимо нее.
За белым подолом, в земле проступали какие-то белесые выпуклые веревки, змеились, как черви, поблескивали.
Амарела вздрогнула, прижимаясь к мешкам. В слабом свете шаров росли побеги, поднимались, теснясь к стеклу, оплетая ее сапоги, тыкаясь в порванную джутовую ткань — разнимали сложенные ладони семядолей, высовывали корни там, где оно прошло — и тут же увядали, бледные, бессмысленные. Резко пахло землей.
За бортом текла вода, пульсировала кровь в ушах. Катер тянул баржу с сагайской плодородной почвой вверх по Маржине. Рейна Амарела безучастно смотрела, как маленькие следочки прорастают травой и листьями, картинка расплывалась и мутнела. Тяжелый гул самолетов заполнял весь мир. Через сорок пять минут на бухту Ла Бока упали первые бомбы.
Часть первая. Глава 17
17
Забрав королевское оружие, Анарен попрощался и ушел. Герейн покачал головой, глядя на закрывшуюся дверь. Впрочем, глупо предлагать охрану или сопровождение
Он миновал прозрачный, как вода, занавес, почувствовав упругое сопротивление неведомой силы — словно сквозь быструю воду и идешь, только не намокаешь. В спальне обстановка была еще скуднее — двуспальная старинная кровать с каманами на резных столбиках, скучные черно-белые плитки, вытертые до вмятин и смазанных краев, белый ковер на полу и здоровенный Вранов экран поперек комнаты, зеленоватое стекло которого по размерам соперничало с высоким окном.
Герейн подошел ближе, поднял руку, повел пальцами в воздухе — экран ожил, просиял. Черт его знает, как дролери делают это. Немыслимо. Проявилась картинка: огромное, многократно увеличенное лицо — темные провалы глаз, впадины под скулами, черным — волосы, неверное освещение превращает изображение в маску, только губы едва шевелятся.
Камера отъехала, лицо Врана уменьшилось, стала видна лаборатория — мягкие вспышки света, пульсирующая тьма, не имеющая источника — словно дышит кто-то огромный. Рядом с Враном — привычно-элегантный День с непроницаемым лицом: неверное освещение стерло с его кожи золотистый оттенок, сделало иззелена-бледным. Мораг далеко, почти в тени, в излюбленной позе: скрестила руки, сжала челюсти, мрачно наклонила голову, черная грива мотается по плечам — были бы на спине шипы, сейчас поднимала и опускала бы их. Смотрит куда-то на другой экран, хмурит брови. Сель, даже не успевший переодеться после приема, замер у Врана за плечом, как насторожившийся лесной кот. Он кажется равнодушным и непричастным к происходящему, но напряжение чувствуется, вот-вот оно надавит на хрупкое стекло — и картинка посыплется, распадаясь в мелкое крошево.
Компания злых призраков. Репортаж с изнанки мира.
Родичи.
— Помехи усиливаются, — недобро изломанные губы шевельнулись. — Я регулирую картинку, но качество плохое. Райо вышел за пределы северной границы
А ведь они обеспокоены. Вот к Мораг подходит кто-то из ее людей, что-то говорит, снова уходит в тень. Мораг кивает, не меняя выражения лица и не оборачиваясь. Шевеление на заднем плане, в тенях и вспышках.
Да что там, зная свою сумеречную родню, Герейн сказал бы что они — в панике. Даже Вран.
— Дай изображение.
Огромный квадрат дролерийского стекла словно разделило на части — картинка Врановой лаборатории еще больше умалилась и убралась в верхний угол, а перед Герейном раскрылось море, такое, какого не увидишь и из кабины истребителя.
Иззелена-черная гладь во все стороны, неровный рельеф дна, пятна островов. Потом изображение, четкое до ирреальности, размылось, замерцало серыми пятнами.
Вран поморщился.
— Помехи. Увеличиваю.
Море, море, мерно дышащая вода. Рябь, морщины. Обломки. Мелькнуло и пропало. Снова помехи и серое мерцание.