Hi-Fi
Шрифт:
– Барри, ты же давно разменял четвертый десяток. Ради самого себя, ради своих друзей, ради своих мамы с папой ты не должен петь в группе с таким названием.
– Ради себя, Роб, я должен дойти до самого предела, а наша группа как раз и доходит до предела. И даже дальше идет.
– Вот именно, если попадетесь мне на глаза в пятницу вечером, обещаю устроить вам что-нибудь совсем уж запредельное.
– Этого-то мы и хотим. Отклика. А если Лорины буржуи-адвокаты станут воротить нос, так и шли бы они… Пусть побесятся – найдем на них управу. Мы готовы ко всему. – Он издает смешок, который по наивности считает демоническим.
Кое-кому
– Это только для первого раза. И потом, я сказала, что выступление продлится максимум полчаса. А то, что пара моих приятелей сбежит, так ничего страшного – все равно они не смогут каждую неделю звать бэбиситтеров.
– Сама знаешь, мне надо заплатить аренду. А еще за квартиру…
– Все уже сделано.
От одной этой коротенькой фразы что-то у меня в голове перещелкивает. Я вдруг умолкаю. И дело не в деньгах, а в том, как она обо всем умеет позаботиться: просыпаюсь я тут как-то утром и вижу, что она роется в моих синглах, отбирая из них те, что, как она помнит, я когда-то крутил, и складывает их в специальные сумки, которые я раньше носил с собой в клуб, а потом они много лет пылились в шкафу. Она поняла, что, не получив пинка под зад, я с места не двинусь. А еще поняла, как счастлив я был, занимаясь всем этим. И с какой стороны ни посмотреть, вывод напрашивается только один: что бы она для меня ни делала, она делает это из любви ко мне.
Я уступаю порыву, который в последнее время усиленно давил в себе, и обнимаю ее.
– Извини, я веду себя как дурак. На самом деле я ценю все, что ты для меня делаешь, и знаю, ты делаешь это из лучших побуждений, и я тебя люблю, хотя по мне сразу и не скажешь.
– Все нормально. Да вот только ты вечно какой-то дерганый.
– Знаю. Но сам не понимаю отчего.
Если бы мне пришлось-таки высказать догадку, отчего я такой дерганый, я свалил бы все на не самое приятное ощущение – ощущение того, что я попался. Мне, в некотором смысле, было бы уютнее не чувствовать себя так прочно привязанным к ней; мне было бы уютнее, если бы все те радужные предчувствия и сладкие предвкушения, какие бывают в пятнадцать, двадцать и даже двадцать пять лет, когда ты уверен, что в любой момент у тебя в магазине, офисе или на дружеской вечеринке может возникнуть совершеннейшее в мире создание… если бы все это по-прежнему оставалось где-нибудь тут, спрятанным в заднем кармане штанов или нижнем ящике стола. Но нет, похоже, все в прошлом – от такого кто угодно станет дерганым. Мы с Лорой теперь одно, и бессмысленно притворяться, что это не так.
33
Я знакомлюсь с Кэролайн, когда она приходит брать у меня интервью для газеты, и сейчас же, не мешкая, еще пока мы стоим у барной стойки и ждем заказанных напитков, влюбляюсь в нее. Сегодня, впервые за лето, жарко, и мы садимся за столик на тротуаре и смотрим на проезжающие мимо машины. У нее розовые щеки, а одета она в бесформенный сарафан и громоздкие ботинки – на ней этот наряд почему-то
Она пишет для «Тафнелл паркер», одного из тех бесплатных, напичканных рекламой изданий, что подсовывают вам под дверь, а вы их отправляете прямиком в помойку. Собственно, она студентка, изучает журналистику, и это у нее такая практика. Она говорит, что главный редактор не уверен, нужна ли ему ее статья, поскольку он не слыхал ни о магазине, ни о клубе, и к тому же Холлоуэй находится на самой границе не то округа, не то прихода, не то района их охвата, или как это у них называется. Но Кэролайн захаживала в старый «Граучо», и ей там нравилось, поэтому она решила сделать нам рекламу.
– Я не должен был вас пускать, – говорю я. – Вам же тогда было лет шестнадцать.
– Неужели?
Я недоумеваю, почему она это сказала, пока до меня не доходит смысл моих собственных слов. Я сказал это не для того, чтобы как-нибудь поумильнее продолжить разговор, да и вообще не для того, чтобы как-нибудь продолжить разговор; просто я подумал, что если сейчас она студентка, то тогда, скорее всего, училась в школе, пусть даже на вид ей около тридцати. Узнав, что она поступила в университет не сразу и после школы успела поработать секретаршей в левого толка издательстве, я пытаюсь исправить произведенное (надеюсь) на нее впечатление, но так, чтобы полностью его не перечеркнуть, если понимаете, о чем я, и только еще больше все порчу.
– Когда я сказал, что не должен был вас пускать, я не имел в виду, что вы молодо выглядите. Наоборот. – Господи! – Нет, старой вы тоже не выглядите. Вы выглядите ровно на ваш возраст. – Того не легче. А вдруг ей сорок пять? – Да, именно так. Ну, может, чуть моложе, но ненамного. Не очень намного. Как раз как надо. Я совсем забыл, что не все поступают сразу после школы. – Все, пора из подслеповатого, бессловесного, сентиментального олуха превращаться в изощренного потнорукого соблазнителя.
Однако следующие несколько минут я с нежностью оглядываюсь на дни, проведенные мною в образе сентиментального олуха, – они кажутся мне бесконечно привлекательнее следующей моей инкарнации, в которой я стану Мужчиной Без Принципов.
– У вас, наверное, огромная коллекция пластинок? – говорит Кэролайн.
– Ага. Не хотите зайти посмотреть?
Только это я и имел в виду! Только это! Я подумал, может, она захочет сфотографировать меня на фоне коллекции или как-нибудь еще. Но Кэролайн бросает мне в ответ такой взгляд поверх темных очков, что я в уме перематываю пленку, еще раз прослушиваю свою фразу и издаю довольно громкий стон отчаяния. Хотя бы теперь она смеется.
– Поверьте, обычно я такого не говорю.
– Не беспокойтесь. Все равно я не думаю, что редактор позволит мне сделать портретный очерк в духе «Гардиан».
– Меня не это обеспокоило.
– Ладно, все в порядке.
Следующий ее вопрос заставляет меня напрочь забыть о конфузе. Всю свою жизнь я ждал этого момента, и вот, когда он настал, я невероятным образом оказываюсь неготовым, чувствую себя застигнутым врасплох.
– Как выглядит первая пятерка ваших любимых вещей? – говорит она.