Херцбрудер
Шрифт:
Входит Ольга, которая слышала Женины последние слова. Она пытается схватить девушку за руки, но та вырывается и продолжает ходить по комнате.
ОЛЬГА. Женя, что вы такое говорите...
ЖЕНЯ. Патриархальная радость. Допотопная ясность. Отец — высший авторитет, он же изумительный сказочник. Волшебный дом, где существует только интерьер — и ничего снаружи. А теперь еще скажите мне, на ком бы он мог жениться, на собственной сестре, да?
НИКОЛАЙ. Погодите, Женя. Оля, как она там?
ОЛЬГА. Ничего, я отвела ее
ЖЕНЯ. У меня и в мыслях такого не было. Стараниями вашего моралиста-супруга девушка, которая на что-то согласилась до свадьбы, для него просто шлюха, а уж та, у которой и до него были мужчины — вообще дрянь, ничто.
ОЛЬГА. Вас никто не заставлял соглашаться, вы уж извините.
ЖЕНЯ. Клянусь, я этого очень не хотела. На мой взгляд, быть проституткой меньший грех, чем стать пусть даже верной любовницей такого вот Димки. Но это было бы нечестно. Я ведь не была уже девицей к моменту нашего знакомства, и потом... Я выросла не в вашей семье и успела здорово устать, а с ним разве отдохнешь...
НИКОЛАЙ. Почему?
ЖЕНЯ. Потому что вы, Николай, не умерли в тот день, когда он достиг совершеннолетия.
НИКОЛАЙ. Что вы хотите этим сказать?
ЖЕНЯ. До самой вашей смерти он оставался бы всего лишь вашим ребенком, если б сам не умер.
ОЛЬГА. Вы серьезно считаете, что мы перед ним виноваты?
ЖЕНЯ. Я говорю, что он был еще не человек, а только наследник, то есть сын человека.
ОЛЬГА. Выходит, мы слишком хороши?
ЖЕНЯ. Вы ли хороши, я ли дурна, а только, Николай, пока вы живы — он дерьмо, это неизбежное следствие здешней, очищенной от примесей патриархальности.
ОЛЬГА. (хватаясь за спинку кресла, на котором сидит Николай). Что вы, Женя...
ЖЕНЯ. Кто я ему была? Судите сами. Так, любовница, чья роль в его судьбе весьма благородна, но — увы! — эпизодична, и тем не менее, я не знаю, его я любила или эту вот бархатную гостиную.
НИКОЛАЙ. Женя, подойдите ко мне.
ЖЕНЯ (подходит к нему и ненадолго останавливается). Ну?
НИКОЛАЙ. Вы любили Дмитрия?
ЖЕНЯ. Я? А как вы считаете, можно ли любить совокупность прекрасных качеств? Вы ж писатель — и сами прекрасно понимаете, что, сколько ни складывай друг с другом определения, предмет из этой суммы никак не возникнет.
НИКОЛАЙ. Таким образом, для вас не имеет значения, он или не он?
ЖЕНЯ. Почти так.
НИКОЛАЙ. Тогда вы почти шлюха.
ЖЕНЯ. А это уж на вашей совести. И не надо, пожалуйста, играть словами. Я наигралась. Да, возможно, для меня это был именно разврат, хотя на самом деле — только лишь момент воспитания наследника. С его стороны все было в порядке. А чтобы как-то оправдаться, я для виду приняла заданные вами условия — но мне пришлось сделаться полным ничем в надежде, что он почувствует себя хоть чем-то. Увы — все тщетно. Отец-сказочник — это на всю жизнь. Ваша власть
Ольга подает Николаю пепельницу, он выбивает трубку, потом берет в руки табакерку, открывает ее и снова закрывает.
ЖЕНЯ. Вот этого-то котенка вы и вышвырнули в Москву, в общежитие, чтоб он изучал там германскую филологию. Господи — зачем? Да его из дома за хлебушком-то на соседнюю улицу отпускать было страшно, а вы заставили его самого за себя отвечать.
НИКОЛАЙ. Вот странно. Вы говорите о нем, как о ребенке, но ведь вы ровесники.
ОЛЬГА. А как вы думаете, он вас любил?
ЖЕНЯ. О да, как гимназист прачку, которая учит его всяким нежным премудростям.
ОЛЬГА. Господи...
ЖЕНЯ. Ольга, вы лучшая женщина на свете, я бы очень хотела, чтоб вы были моей матерью, но... вы не боитесь, что я соблазню вашего мужа?
НИКОЛАЙ. Женя, остановитесь, вы и так наговорили много лишнего.
ЖЕНЯ. А что? (Ольге) Поймите, ведь он для меня гораздо больше, чем ваш сын, он же хозяин этого дома, а мне трудно и представить себе, как можно жить за его стенами — там, вокруг, ничего нет, есть только внутреннее пространство, созданное многолетними усилиями гениального строителя... или устроителя...
ОЛЬГА. Вы считаете, что он умер, потому что оказался физически оторванным от нашего дома? Потому что мы его, как вы выразились, вышвырнули?
НИКОЛАЙ. Нет, здесь обвинение посерьезнее.
ЖЕНЯ. Но ведь жизненная энергия с годами убывает. Потому что расходуется. А у него она расходовалась зря. Будучи по годам уже взрослым, он оставался недочеловеком, так как жив, здоров и молод еще его отец, единственный полноценный человек в этой семье, оккупировавший своей сверхполнотой сознание бедного дитяти.
НИКОЛАЙ. Мне кажется, вы не правы. И я, и моя жена всегда соблюдали дистанцию в отношениях с детьми и друг с другом.
ЖЕНЯ. Безусловно. На внешне-буржуазном уровне. Никакой такой излишней интимности вы не допускали, в том смысле, что у вас не разбрасывали где попало грязное белье, не переговаривались с тем, кто сидит в туалете, выходили к обеду, лишь приняв душ и переодевшись... Да Боже мой, сколько раз вам повторять, мне бы тоже хотелось здесь родиться и воспитываться, но вот как же случилось, что он не выжил... не подождал...
НИКОЛАЙ. Это очень печально, что вы выросли в доме, где грязное белье валялось на обеденном столе.
ЖЕНЯ. Не говорите глупостей.
ОЛЬГА. Женя, а почему все упреки вы адресуете нам — может быть, Дмитрий тоже в чем-то виноват?
ЖЕНЯ. Виноват. Получив на время крошечную комнатку в общежитии, он вообразил себя маленьким мужчинкой, хоть никаких оснований для этого не было, и принялся ухлестывать за живыми женщинами.
ОЛЬГА. Вы себя имеете в виду?
ЖЕНЯ. Да, себя. Ваш Дима был, конечно, развратник, но...