Хелена
Шрифт:
Во времена Древнего Эйана люди не становились призраками. Уходя, они уходили навсегда. Впрочем, уходили ли? Считается, что закончив земной путь, эйанцы воссоединялись с Первым богом. Устройство же загробной жизни прочих народов было просто: хорошие люди перерождались, плохие — исчезали.
Полностью.
"Каждому воздаётся по его заслугам — так говорили в те дни. Интересно, кем Создатель счёл бы меня — агнцем или паршивой овцой?".
Ныне из блаженного — хотя для кого как, для кого как — посмертия мёртвых вытягивает к живым, если тревожат кости. Два тела — материальное
— Я… лежу в гробнице Лерьэнов.
"Родственница. Сегодня что, день воссоединения семьи с блудной дочерью? То один, то другая… Как же я устала".
Я внимательно осмотрела Лерьэн. Хоть внешность у Дерзких обманчива (Далиан выглядел почти невинно, а оказался близнецом демона), стоило лишний раз проявить осторожность.
Как и я догадалась по голосу, она была очень молодой. Если судить по подвенечному платью, покинула сей бренный мир накануне свадьбы. Лицо Лерьэн было приятное, но писаной красавицей её бы никто не назвал. Однако в те времена женились главным образом не по любви, а по расчёту: малочисленные исключения лишь подтверждали правило. Здоровье женщины и родовитость при заключении брака играло большую роль, нежели шелковистость волос или цвет глаз.
Фи.
Впрочем, барышня так и не дожила до свадьбы. Должно быть, глава семьи попал в очень глупое положение.
"Она весёлой невестой была. Но смерть пришла. Она умерла".
— Какую любезность я могу оказать роду Лерьэн?
Я лукавила. Мне вовсе не хотелось второй раз за день связываться с Дерзкими. Однако мёртвым не принято грубить, если они ведут себя достойно. Таковы правила.
Девушка вела себя очень достойно.
— Моё… — она на мгновения замялась, — моё тело потревожили. Я уже не столь привязана к нему как прежде, но прошу, убедите их прекратить чёрное дело.
А, студиозусы-проказники. Обошли охранные заклинания и давай развлекаться с древними костями.
"Да простят боги бедных нечестивцев. Они сами не ведают, что творят".
Надеюсь, вульгарная некромантия не до конца одурманила их неокрепшие умы — в Университете готовят специалистов совсем иного профиля. По себе знаю, как трудно переходить с одного жизненного пути на другой.
У меня не было так называемой "праведной" ненависти к шалунам. Только презрение. Последнее дело из любопытства беспокоить мертвецов.
По законам нашего королевства за возню в дворянской гробнице озорникам грозит вылет со свистом из Университета. Лучше мне найти и выставить их из склепа прежде, чем они привлекут ненужное внимание. И врагу не пожелаешь так глупо поломать себе жизнь.
"Впрочем, юные глупцы могут и не заслуживать моего великодушия".
В некоторых местах ощущаешь святость, в других — нечестивость, но войдя в усыпальницу Лерьэнов,
"Я прошла мимо статуи Лионеля и даже не остановилась. Похвально".
Если и дальше смогу быть настолько хладнокровной, проживу долгую унылую жизнь. Как и собиралась.
Дерзкие не стали переносить прах предков в новый родовой склеп. Думаю, им претит напоминание о неуспешности семьи в давние времена.
"Мало кто любит неудачников. Такова жизнь".
В гробнице пахло ладаном и полынью. Последний запах насторожил меня, поскольку являлся верным спутником недавнего использования Слов Жиюнны. Однако Её служители не посещали Университет в последнее время, во всяком случае, открыто.
"Далиан запечатывает собой демона. Очень беспокойное соседство для мертвецов. Наверное, кто-то время от времени проводит успокоительные обряды, но тайно".
Что-что, а работать скрытно служители Госпожи умеют. По себе знаю.
…Привычный запах немного взбодрил меня и наполнил о старых славных временах.
"Прошло всего три года, а кажется — вечность".
Я решила испытать судьба и стала пробираться в глубь усыпальницы, прячась в тени, благо её было предостаточно. Удивительно, но, несмотря на отсутствие регулярных тренировок, моё тело ещё не окончательно забыло, каково это — быть боевой жрицей.
"Скоро вы будете вновь спать спокойно, дорогие родичи. Даю слово".
Наглецов я услышала раньше, чем увидела.
— Взгляни на череп, брат Реми! — восторженный, почти мальчишеский голос никак не вязался у меня с образом самоуверенного студиозуса, чихавшего на запреты общества. — Оцени его форму! Я в восхищении!
— Я тоже восторгаюсь его пропорциями, брат Эдо, но прошу, говори тише. Если нас застанут здесь…
— …то выкинут из Университета без права на восстановление. Знаю, знаю. Но ты только погляди на строение скелета! Исходя из них…
— …наша теория абсолютно верна.
"Эдо и Реми? Что за имена такие? И почему они называют друг друга братьями, хотя произношение у них восточновейларнское и западновейларнское соответственно?"
Если первый по голосу был восторженным исследователем, то второй — расчётливым эстетом.
— Нет никаких сомнений, что среди прародителей Леньеров не было ни демонов, ни эльфелингов! Они ничем не отличались от своих же крестьян, да и по образу жизни ещё каких-то шесть-семь веков назад ненамного их превосходили. А ещё говорят, белая кость…
— Скорее желтоватая, — поправил товарища "брат Реми". — Привыкай к точности. Вольности языка — что поэтические, что народные — преступление против истины.
Да ты формалист, братец-магик. Не хотелось бы мне встретиться с тобой один на один поздним вечером на каком-нибудь профессиональном собрании. Проглотишь ведь меня в один присест, вместе с хрустальными туфельками, локоном в медальоне да томиком виршей мёртвых поэтов… и вряд ли поморщишься.
"Не пора ли выйти из тени, Хелена Лерьэн-Альноэн? Ты ведь обещала милой мёртвой барыше, что поможешь".