Хайд рок

Назар А.

Сумерки.

Воздух стрекочет, что-то звенит то и дело мимо.

Густо-синий растёкся с востока на всё небо, поле, дома и заборы, темнея, они начинают казаться не тем, что есть, почти как ночью, но ещё эпизодически, Аня идёт, кутаясь в руки… Дойти до двери, толкнуть её и оказаться в песне и ещё одних сумерках. «На поле танки грохотали», тихо, минорно, под нос, будто чинишь маленький механизм или штопаешь носки. «Happy birthday to you», «Ой, мороз, мороз» или что угодно на ваш выбор, можно – пара человек одну, остальные – другую… Лампочка взвизгивает по-насекомовски, возвращает свет, он опять ущербный, но и он рассказывает, что

Аня побывала в плену у песка, что стол оскудел, хотя был и так скудным, что все поющие сидят у себя в голове каждый и про соседей знают сейчас то, что знает пчела про других пчёл, муравей про других муравьёв, термит про других термитов и так далее, Аню тоже не замечают. Мать сидит к ней спиной, не поёт, обессилено свесив или уложив на стол почужевшие руки. Пальцы Ани хотят было коснуться её спины, но на них песок, а вся Аня в целом не знает, имеет ли право теперь прикасаться к другим – наконец – одним пальцем к плечу, как когда оставляешь круги на воде, на секунду – мамина голова начинает поворачиваться в сторону, но стол держит её подбородок и возвращает к себе.

– Мам. – сквозь песню не слышно, если, конечно, было вслух, мамина голова поворачивается в профиль – с этой стороны у неё старуха, привлечённая, поворачивается тоже. Но больше:

– Ой, Анечка… а ты почему здесь?.. ты в школу не ходишь?

Она не пьяна и не сумасшедшая, но речь течёт из неё механически, не спрашиваясь у мозга, можно выйти или там что-то подобное…

– Мам.

Мать спрашивает бровями и подбородком, песня сочится дальше, старухин взгляд, не то индифферентный, не то умиляющийся, лежит на ней, Ане…

– Можно тебя… на минуту?

Теперь привлечён сосед с той стороны стола, его пение с полуслога переходит в речь:

– Ой, Аню-ута, – сперва с громкостью песни, но к концу фразы с обычной среднелюдской, – как-жизнь-как-дела? Давай-рассказывай.

Не прекращая петь, его правый и левый соседи поднимают глаза на неё и оставляют так, Аню колет в рёбра холодным, мать повернулась к соседу на звук, изучает его какое-то время, возвращается к ней.

– Не принесёшь нам йоду?

Отдельно от собственного дыхания, Аня отступает, «танки» или «happy birthday», взгляды на ней, осторожно, она отворачивается и нерешительно и/или напряжённо идёт к себе на чердак.

Здесь она выдыхает, закрыв дверь в тихое пение. А затем выбирает глазами магнитофон. Подходит, включает, чайка со взрослым голосом отдаётся от потолка, гитары от стёкол, ритм расходится по полу во все стороны комнаты, Аня прибавляет громкость, чайка кричит, как ей и положено, гитары врезаются в стёкла, ритм топает по полу комнаты и, наверно, не только, Аня стоит напротив двери и ждёт.

Песня внизу спотыкается, но, после вздоха или переглядыванья с соседом, продолжается с прежнего места. Мать поджимает губы, косится на потолок, потом поднимает себя со стула.

– Э. – сосед с той стороны стола, всё тот же, – Да оставь ты. Не мешает. Её дело молодое-здоровое.

«Танки»/ «Happy…» с ритмом cranberries, мать скептически смотрит на потолок ещё раз, на мужика во главе стола, тот что-то толкает соседу справа, с чувством, поднятым указательным пальцем и мхатовскими паузами, сосед склонился к нему, продолжая беззвучно шевелить губами про танки или birthday, на остальных, поют, смотрят на свои мысли, еду, свет, лампочка больше не подмигивает и никого не сжигает, труп бабочки плавает в чьей-то рюмке, мать опускается в стул и позволяет

себе устало закрыть глаза.

Аня ждёт. Кажется, что ты внутри играющего инструмента, и остальные совсем близко, или внутри микрофона… Аня спускается на пол и гипнотизирует дверь сидя, но всё более тускло… Осматривает комнату, будто впервые здесь, но устала, чтоб слишком любопытствовать: она живёт тут всю жизнь и все побывавшие в этой жизни вещи тут и остались, где-то среди чужих, на шкафу, под кроватью, на и под стулом, на и в недрах мебели, и все звучат… Аня корчится на полу и ревёт… Потом лежит в другой позе. Отрешённо рассматривая руку рядом с лицом, ногу дальше, спрыгнувшую на лицо прядь… Потом вечер под скатами потолка, в незажжённой лампочке, резонирующей на каждый удар, аккорд и слово, и вечер в окне сгущаются в ночь. Аня лежит на спине и потолок тоже видит впервые, но без любопытства.

Гости в клипе расходятся по домам, пожимая руки и выдыхая слова. Перейдя световой портрет окон в траве, они превращаются в темноту: луны и звёзд нет, фонари рыжеют один через два или три.

Щелчок. Громкий. Кассета кончилась, магнитофон отключился. Не первый раз за вечер, но больше Аня не поползёт включать снова.

Теперь слышно мышь где-то в доме, из окна – стрёкот, фортиссимо, и по четыре высоких отрывистых «у» через равные промежутки – удод.

А ещё мать, внизу, ведёт повисшего на ней отца спать, дело в том, что у него – был мужиком во главе стола – болит сердце, и он держится и массирует его костлявой рукой, по пути задевая локтем обои, предметы, дерево…

Добрались, перемещают отца в кровать, размещают его, раздевая кровать и отца вперемешку, потом она стягивает свою одежду, скрипит кроватью, и всё затихает.

Если сквозь щели в полу чердака был какой-нибудь свет, – гаснет. Чернота.

Аня лежит в ней, так и не двигаясь, только глаза разговаривают с досками потолка.

Чернота в помещеньи без окон, всплески воды, звуки кожи, которую драят до скрипа или царапают, дыхание как у раненого или замерзающего… чернота на улице пахнет борщевиком и холодом. Через время она проясняется в синий. Потом синий медленно-медленно выцветает, смешиваясь сначала с цветами, присущими всему здесь стоящему и растущему днём, чтобы позже, к полудню, уйти полностью, до ближайших сумерек или грозы.

Дом, который станет к полудню серо-потрескавшимся, дом, который станет выцветшее-дымно-голубым, облетевше-тёмно-зелёным, потускневше-коричневым, их пустые сараи с холодным паром внутри, их тишина, ленивый дым над только одной из труб, всё как будто в дыханьи кого-то холодного, влажного и гигантского. Всё растущее в поле зябко подрагивает, всё растущее в огородах тоже, сбрасывая росу на низкорослых или младших. Птиц, коров если кто-то и держит, то в тайне.

Соседка встаёт напротив аниного дома и прорывает воздух:

– Кто-нибудь на работу идёт? Опоздали!

Это сбрасывает мать с кровати.

Выдыхая то «Чёрт!», то «Боже!», она ходит по дому, пытаясь собраться как можно быстрей. Она длинноволоса, довольно красива, в кино она чаще играла бы жительниц города, чем деревни, чаще всего в деловом костюме, никогда – в джинсах, в театре она была бы Гертрудой или Аркадиной, начиная с дипломных спектаклей и до глубокой, прекрасно скрываемой гримом, старости, у неё в икрах и в висках всё ещё идёт вчера, приходится то и дело дотрагиваться до них, замирая, как бы проверять, с ней ли они хоть физически.