Харон
Шрифт:
— Ты, главное, там не дрейфь. Подумаешь, предсказала она. Видали мы таких — пальцы веером, сопли пузырем, зубы с пробором. — Гастролер басил как-то рассеянно, один раз, еще на площади, он обернулся на красно-синюю палатку.
— Иди-ка отсюда, парень. До дружка ли тебе, когда девочка там осталась? Иди шуруй, я за ним присмотрю, он в мое распоряжение поступает.
Они уставились на преградившую им путь фигуру Перевозчика. Харон похлопал Гастролера, повернул назад, подтолкнул. Листопад тщетно пытался отыскать хоть какое-нибудь выражение
Чисто инстинктивно он рванулся назад, но рука, подобная чугунной отливке, легла ему на плечи, и он уже никуда не мог деться. Черноту с двумя лунами сменила светящаяся мгла, и сразу над собой Листопад увидел местами выщербленные, старые доски нависающего черного борта.
Да, погрузка была завершена. Борта сверху облепляли силуэты по грудь, как мишени в тире, и плохо различимые лица, одинаковыми пятнами белели в сумраке, сливаясь по мере удаления к баку. Сходни охранялись двумя танатами с обнаженными мечами, поэтому пространство перед ними было широко и просторно.
Держащаяся в отдалении толпа безмолвствовала, как молчали и те, кто был на борту. Никаких маханий руками, платками, улюлюканья, прощальных
напутствий. Если это и было прощание, то прощание тихое.
Рассматривая брусья толщиной в ладонь, из которых собраны сходни — на всех Ладьях такие, бронебойные, — Харон вновь с привычным недоумением раздумывал, кой черт заставлял делать их такими. Не орудия же по ним вкатывать.
«На том берегу для всего скопа моих пассажиров довольно поясок из трав плетенный с борта перекинуть, сойдут — не шелохнется. Один экипаж останется при статях и кондициях, да и то потому, что всего экипажа — я."
Мне не приходится буквально пальцем шевелить, все потребные работы, действия, маневры осуществляются сами собой. Как бы сами собой, Вот именно — как бы».
Очутившись рядом с полностью готовой к выходу Ладьей, он позволил себе открыть дверь мыслям и воспоминаниям о том, что ему — вот лично ему, Харону, бесстрастному, невозмутимому, «суровому старому Перевозчику», теперь предстоит. От чего теперь его отделяют всего несколько шагов и, может быть, несколько слов, если он захочет, но которые все равно никем не будут услышаны, и поэтому без слов можно обойтись.
Часовые убрали мечи в ножны, чтобы отобранные могли приблизиться и подняться. А у конвоиров произошла заминка. Они сошлись, принялись совещаться.
— Шевелись, пятнистая немочь, решайте, кого берете, кого нет!
С макушки до пяток Харона пронизал знакомый зуд, очертания предметов слегка поплыли. Ладья почуяла своего кормчего.
— Смотрите, — проговорил удивленно Антон, — так и написано — Ладья.
— Для таких, как ты, и написано. Чтоб не перепутали.
— А вы хотели бы, чтобы тут было написано «доски»? — отозвался Врач с раздражением. Он обнимал плечи смуглой дамы, стоявшей безучастно, бросив по бокам руки, как плети.
— Нет, нет! — продолжал воодушевившийся Антон. — Помните, я говорил с самого начала, мы зачем-то очень нужны там, куда нас отправляют, куда перевозят. Не в Хароне
Харон очень внимательно посмотрел на него. Врач сказал:
— Один эмбрион говорит другому: «Вы знаете, коллега, я тут долго и обстоятельно размышлял и пришел к выводу, что роды — это еще не конец!» А тот ему отвечает: «Ты, — говорит, — совсем трехнулся. Ну подумай своей головой бестолковой, ведь оттуда сюда обратно еще никто не возвращался!» Так что все убеждения наши… — Врач махнул свободной рукой и отошел с женщиной.
— А вы как думаете? — Антон спросил Листопада, который покорно стоял, прижимаясь плечом к гранитной твердости локтя Перевозчика.
— Обложил бы ты его, парень, да леща двинул бы хорошего, — посоветовал Харон. — Что ему все чего-то больше всех надо? Ведь последний раз видитесь, случая уже не будет.
— Я думаю, что Локо и Псих просто сговорились, — сказал Листопад.
— Ты сомневался?
Внутренний зуд, гул, как отголосок неразборчивого эха, утвердился в Перевозчике и занял полагающееся место. Теперь он будет только нарастать, вплоть до самых последних нестерпимых аккордов, финального крещендо, но и тогда останется непонятным, ошеломляющим, чужим.
Но до этого еще далеко. «Как до Того берега», — позволил себе усмехнуться Харон.
— Не знаю, не знаю, не уверен, — глубокомысленно протянул Клетчатый Антон, — они безусловно владеют какой-то информацией, и в том, что говорят, я вижу смысл…
— Вон он готов тебе выдать информацию. Видь свой смысл на здоровье. Без тебя погано.
— Вот это правильно, Только больно ты, парень, тих. Неужели боишься? Тебе что было сказано — не дрейфь!
Псих, задрав бледную мордочку — он вообще был хлипковатый, — продекламировал:
Там, бесцельно блуждая по полям асфодела,Не касаюсь стеблей и цветов бледно-желтых.Над страною печали тоскливая нотаЧерез черную Реку меня призываетПросто на берег выйти…— Ну-ка повтори, повтори!
Харон потянулся к Психу, желая приблизить, но явились договорившиеся наконец сами с собой танаты. Все завертелось.
Псих, Антон и другие, кому суждено в этот раз остаться, были отправлены в толпу. Туда же, после того как от него оторвали судорожно цепляющуюся смуглянку в ее красивой кофте, последовал и Врач. Харон, хмыкнув про себя, отметил, что танаты не привнесли ничего нового в уже произведенное пифией разделение. Отъезжающие потянулись по сходням наверх, с Хароном остался один Листопад. С неизвестно откуда взявшейся надеждой непонятно на что он старался поймать взгляд глубоких черных глаз Перевозчика.