Harmonia caelestis
Шрифт:
Кайзер, к примеру, в резких тонах потребовал объяснения, почему мы помиловали чешского политика-русофила Крамаржа. Мой ответ: а) это внутреннее дело Австрии, я же премьер-министр Венгрии; b) если его величество интересуют стратегические мотивы помилования, пусть обратится к премьер-министру Австрии Зайдлеру. Кайзеру это совсем не понравилось. Когда же я упомянул, что пришло время заканчивать войну, он поразился.
— Как я понимаю, вы представления не имеете о положении на фронтах!
— Это именно так, ваше величество. Положение на Западном фронте, например, для меня, так сказать, темный лес.
— А имеете ли вы представление, сколько лошадей ежедневно гибнет от чумы во Франции?
— Впервые об этом слышу,
На что он еще более резко:
— А знаете ли вы о том, что Генштаб поставил меня перед выбором: Париж брать или Кале. — Буквально так. И это — 6 июля 1917 года! Какая-то ребяческая бравада. Я с легким поклоном ответил:
— Желаю, чтобы осуществление плана не оказалось сложнее выбора.
Кайзер долго и пристально смотрел на меня; если бы мне было что терять, я потерял бы все.
— Genuk, danke.
В этот момент с его груди со звоном упала какая-то награда. Я отступил назад, на что его величество, наш король, до сих пор не пойму с какой стати, быстро нагнулся, но тут подскочил секретарь Барци, и они, словно цирковые артисты, треснулись лбами.
— Идиот, — махнул рукой кайзер.
Весьма своеобразная сцена. Какие рефлексы заставили его наклониться? Мне это даже в голову не пришло. (Кстати, много лет спустя, в голландском Дорне, бывший германский император все еще вспоминал о „наглых ответах молодого человека“.) Я продолжал стоять. А железный крест остался лежать на столе. На придворном обеде бедный Барци, решив, что я забыл его нацепить, быстро где-то достал такой же, когда я шепнул ему, что награды не получал, тот пришел в замешательство, прилично ли ему в таком случае носить свой собственный. Я успокоил его. (И он успокоился.) А позднее, через будапештское консульство, без каких-либо комментариев мне все же прислали железный крест, но уже II (!) степени. Но в Германию за все время моего пребывания на посту ни разу не приглашали. (Английский журналист Эшмид-Бартлет в своей книге „Трагедия Центральной Европы“ описывает всю эту сцену в совершенно ложном свете.)
В Буде с огромной помпой меня посетила делегация германского военного флота, чтобы убедить в эффективности морской блокады. (Они знали, что я возражаю и только Тисе удалось в свое время отговорить меня от выступления по этому поводу в парламенте. Тиса был тоже против, но это знал только я.) Раскатав передо мною огромные разноцветные карты, они опустились возле них на колени, я этого делать не намеревался. Позже Барци сказал мне, что я был прав, венгерский премьер-министр не должен вставать на колени. На что я ответил, что остался стоять как частное лицо, у которого просто болят колени.
Они показали на карте, где они блокировали Средиземное, Северное и Балтийское моря, Ла-Манш и пролив Св. Георга. Я наивно спросил у них, а что же с той частью, что простирается от Бордо до Бреста. Они только головами трясли. Зная все, что случилось позднее, — троекратное „браво“!
К августу пришло время моей отставки (чтобы во время осенней сессии можно было сформировать консолидированное правительство). Я, среди прочих, упомянул графа Куно Клебельсберга, зная, что в правительстве Тисы он был статс-министром. Тиса ничего не ответил и повернулся к окну. Он молчал. Я тоже. Наконец он сказал:
— Нет, он не годится.
Мое молчание переросло в изумление. Тогда он медленно, как будто собирался высказать что-то очень важное, некий неопровержимый аргумент, произнес:
— Ты знаешь, что он со мной сделал? — Бедный Клебельсберг… Я представить себе не мог, что такое он мог сотворить с Тисой. Тот наконец отвернулся от окна.
— Целый год он держал меня в заблуждении, заставляя думать, что он кальвинист!
Действительно, причина серьезная;
Поскольку из-за политических беспорядков и постоянных визитов на фронт его величеству трудно было выбраться в Пешт, я неоднократно выезжал к нему в Рейхенау и Баден. (Вторым классом, чего многие не то что не могли понять, но ставили мне в упрек. Вагоны второго класса идут точно туда же, отвечал я им. Из-за этого я прослыл скупердяем.) Чтобы не привлекать к себе внимания, после Брукка я сходил с поезда и на автомобиле ехал ко двору. При дворе секретности было мало, так что многие вещи, которые мне должны были быть известны как премьер-министру, я узнавал там. Например, сведения о сепаратных переговорах с французами, которые велись при посредничестве графа Ревертера и принца Сикстуса».
Однажды в начале 1960-х мы провели каникулы у графа Николаса Ревертера-младшего, который был избран очередным «квазипровинциальным кузеном, ответственным за наш летний отдых». Нетронутые красоты Штирии, стремительная речка в ущелье (по которой мы катались верхом на надувном матрасе, что, как мне кажется, было небезопасно, но тетушка родственника со смехом подбадривала нас, соревнуясь с нами по суше на своем джипе), дикие заросли, не виданные доселе высоченные горы, скалолазание (однажды нам удалось спихнуть со скалы огромный, размером с бочку, валун, который, как мячик, игрушка неведомых великанов, понесся в долину, подпрыгивая все выше и выше, пролетел через мирно пасущееся внизу коровье стадо и, круша все на своем пути, метеором врезался в стаявший на противоположной стороне лес. Мы перепугались. Хорошо, что вокруг не было ни души. На вершине такой горы или целого горного хребта очень остро чувствуется одиночество и невольно приходят в голову мысли о близости к небу. В глухой тишине, воцарившейся после низвержения камня, мы с братом, не сговариваясь, стали на колени и покаялись в том, что сотворили этот «роллинг стоун»; но покаяние почему-то не удалось, мы все равно чувствовали себя виноватыми в том, что испортили гору.)
А замок! Пытаясь воспроизвести врезавшийся в детскую память образ, я вижу перед собой не здание. Живыми остались только детали: какие-то комнаты, залы, часть коридора, не связывающего помещения, а оставшегося в памяти отдельным фрагментом. Весь замок как бы растворился во мне: покои, приступки, церемонно спускающиеся куда-то ступени, узкие винтовые лестницы, во мраке которых люди кружатся, как кровь в жилах. Комнаты в башенках, высоко вознесенные балконы, неожиданно открывающиеся веранды, на которые можно протиснуться через узкую дверь, — все это живо во мне до сих пор и будет жить вечно. Образ этого замка как бы упал в меня с высоты и, обрушившись, развалился на части.
Онкел был похож на Жана Габена, молчаливый красивый старик, кряжистый, как многовековой дуб. Однажды он взял меня с собой охотиться на косуль. Я должен был держаться в двух шагах от него. Когда он останавливался, замирал и я. И, кажется, задремывал, ибо вышли мы ни свет ни заря. Каждый выстрел его достигал цели. Я был в восторге, ощущая себя тоже охотником. Говорят, среди всех животных самый человеческий взгляд у косули, человеческий и очень печальный. Мне запомнились мухи; по открытому глазу или вокруг него почему-то всегда ползала муха. Кровь на жаргоне немецких охотников — не Blut, а Schweiss [110] . Поначалу он поправлял меня, причем всякий раз, потом, также всякий раз, я удостаивался похвалы.
110
Кровь дичи, собаки (нем.).