Хари и Кари

Мукерджи Дхан Гопал

Я получил хороший урок. Никогда больше я не доверюсь теперь обезьяне, потому что у обезьяны ветер гуляет в голове.

Лесопилка

Наконец мы с Кари начали работать на лесопильном заводе. В несколько дней он научился ворочать огромные бревна, как будто всю жизнь ничего другого не делал. Он вытаскивал тяжелые стволы из чащи на просеку; те, что полегче, поднимал хоботом и складывал их одно на другое правильными штабелями. Штабеля получались у него ровные, точно сложены были по нитке. Старый слон помогал ему. Если попадалось бревно, которое Кари одному было не под силу, они вдвоем брали его с двух концов и вместе взваливали на платформу.

Большую

часть работы на лесопильне делали электрические машины. Слоны доставляли из леса бревна и сбрасывали их возле машин. Пилы разрезали бревна на части, потом слоны складывали напиленный лес.

С механиками, которые управляли машинами, Кари не ладил. И с нами, погонщиками, и со слонами они обращались, как со своими рабами. Все они пили ром и ели мясо. Слон не любит запаха вина, и запах мяса ему противен.

Кари всегда вставал в половине пятого, и мы отправлялись работать. В полдень мы шли купаться, и я отводил его под навес. А через два часа мы снова принимались за бревна. Вечером я привязывал его под навесом, а сам укладывался спать в гамаке снаружи.

Однажды ночью я слышу — Кари трубит во всю мочь. Я спрыгнул с гамака и скорей к слону, в сарай. Смотрю — два пьяных механика забавляются: зажигают спички и бросают их в слона. Кари, как всякий зверь, боялся огня; в его голосе слышны были страх и ярость.

— Перестаньте мучить слона, он этого вам не спустит! — закричал я. Но пьяные механики прогнали меня вон и продолжали свое занятие. Видя, что я ничем не могу помочь своему другу, я расстегнул его цепи и оставил привязанной одну только ногу.

Слоновая цепь обычно загоняется на два метра в землю, потом закрывается цементом и землей. Слону редко удается порвать такую цепь, но в случае пожара Кари справился бы с нею наверняка. Я же боялся, как бы от шуток негодяев не занялся сарай. Однако эта ночь прошла спокойно.

Прошло несколько дней. Я, кончив работу, привязал Кари под навесом, а сам улегся в гамак. Поздно вечером меня опять разбудила труба слона — вопль отчаяния и гнева. Негодяи взялись за прежнюю забаву. Они переходили, пошатываясь, от слона к слону и дразнили усталых животных. Со страхом осмотрел я сарай Кари. Он покрыт был соломенной крышей, стены были кое-как обмазаны глиной, и ворох бамбука лежал на полу. Кари всегда ел ветви, и на полу вырос ковер из сухих листьев. Я не стал разговаривать с пьяными англичанами. Тонкая струйка дыма подымалась уже от листьев.

«Кари сгорит», — подумал я, бросился в сарай и разомкнул цепи.

Кари оглушительно затрубил, вырвался из-под навеса, сшиб с ног мучителей и в мгновение ока одного из них раздавил в лепешку. Потом затрубил громче прежнего и, размахивая хоботом, понесся по лагерю. Таким я его никогда не видел: он совсем обезумел. Я влез на высокий баньян, где Кари не мог достать меня, лежал на суку и смотрел вниз.

Прежде всего слон ринулся к автомобилю, стоявшему рядом с сараем, — к автомобилю старшего механика. Он превратил его в кашу мятой стали и жести, точно машина была картонной. Потом слону на глаза попался сам старший механик с двумя другими людьми. Кари помчался к ним, но они знали, что значит иметь дело со взбесившимся слоном, и скрылись в доме. Кари сорвал хоботом часть соломенной крыши бунгало, круто повернул, бросился к двум новым повозкам, которые стояли перед воротами дома. Он разбил их в щепу. Бык мирно пасся посреди луга. Кари настиг его и обвил его шею хоботом. Бык упал мертвым, а через минуту Кари исчез с глаз.

Две недели о нем не было ни слуху, ни духу. Я ждал, что он вернется ко мне, но не дождался. Он забежал в джунгли и зашел так далеко в чащу, что потом не мог уже вернуться назад. Когда бешенство оставляет слона, он никогда не может вспомнить, по каким дорогам проходил он в беспамятстве.

А, может быть, после

жестокой обиды, которую нанесли ему люди, он не хотел покидать родных свободных лесов…

Новая жизнь

Я возвращался домой сам не свой от горя. Шесть лет я прожил вместе с Кари, мне было очень тяжело потерять его. Но, когда я вернулся домой, меня ждало другое несчастье. Мать тяжело заболела в мое отсутствие. Она металась в жару, и я не отходил от ее постели. Мне было теперь не до слона.

Мать так и не встала на ноги. В темный дождливый день она простилась со мной и с отцом и умерла.

Прежде я всегда побаивался отца, но за время болезни матери я сильно вырос и почувствовал себя взрослым человеком. Отец тоже теперь разговаривал со мной как с младшим товарищем, и мы оба старались облегчить друг другу тяжесть утраты. Брата давно уже не было с нами: его взяли в армию и угнали куда-то далеко, кажется, на границу Афганистана.

— Знаешь, Хари, — сказал мне отец однажды, когда мы сидели с ним в опустевшем доме и слушали, как обступает деревню вечерняя тишина, — знаешь, Хари, я до тех пор не приду в себя, пока мы живем в этом доме. Слона у нас нет и коровы тоже; поле нас не прокормит. Что нас здесь держит? Я был когда-то хорошим охотником и сейчас еще крепок и готов ко всяким лишениям. Нам нужно изменить нашу жизнь. Я продам этот дом, мы построим себе в джунглях шалаш и будем охотиться.

Я был в восторге от этой мысли. На другой день отец отправился в Тамра-Пурни, главный город провинции раджи Паракрама. Там, в торговой конторе, он подписал условие, по которому все шкуры убитых им зверей обязывался продавать агентам этой конторы. Контора же выдала отцу разрешение на право ношения оружия, хорошее охотничье ружье и нужные припасы.

Так началась наша охотничья жизнь.

Некоторое время мы еще продолжали жить в нашем старом доме и каждое утро вброд переходили реку, а к вечеру возвращались назад; но потом отец продал старый дом, и мы построили себе бамбуковую лачугу с соломенной крышей на другом берегу, у самой опушки леса. Еще мы сколотили плот, чтобы переправляться в деревню. Мы жили в лесу, били зверя, ловили рыбу; время от времени сдавали шкуры в контору, запасались рисом, овощами и боевыми припасами. В период дождей мы старались не выходить из шалаша. Но мы были там не одни. Мартышки проведали про наше убежище; оно им понравилось, и они стали приходить к нам каждую ночь. Им было худо на верхушках деревьев во время жестоких ливней, а спать на земле они боялись: слишком много у них было врагов. И вот по ночам они просовывали в щель тонкие руки, отодвигали засов и располагались у нас, как дома.

В первый раз я был очень испуган их приходом. Это случилось в самом начале дождей. Я вышел, чтобы помочь отцу перетащить с плота запасы, которых на этот раз он привез больше обычного. Течение что ни день становилось быстрей; переправляться через реку было уже и опасно и трудно. На обратном пути я обогнал отца. Распахнув дверь, я увидел, что комната полна маленьких серых фигурок. С криком выскочил я из дверей, а отец засмеялся.

— Не бойся, глупый, — сказал он. — Это обезьянье племя укрылось у нас от дождя.

Мы вошли. Мартышки не обратили на нас никакого внимания. Они сидели, штук двадцать в ряд, и смотрели на огонь в очаге, мигая от яркого света. Одна из них держала у груди малютку и кормила его, точно хозяйка дома. Потом, чуть стемнеет, они были уж тут как тут — входили бесшумно, не обращая на нас внимания. Нам жаль было гнать их; а потом мы увидели, что от них никакого вреда, одна только польза. Они стерегли шалаш не хуже собак: едва приближался какой-нибудь зверь, наши новые друзья подымали такой шум, что нельзя было не проснуться. Днем к нам часто наведывались белки, точа зубки на наши орехи.