Харбинский экспресс

Орлов Андрей Юрьевич

* * *

Когда ротмистр вернулся в апартамент, Лулу сказала:

— Я думаю, это очень жестоко. — И даже перестала гладить Зигмунда за ухом.

Зигмунд, бесстыже развалившийся на спине, приоткрыл глаза и мяукнул — дескать, не отвлекайся.

— Что именно, моя прелесть?

Лулу сняла кота с коленей, выпрямилась и пристально посмотрела на ротмистра.

— Не кормить людей, которых ты запер под ключ.

— В таком деле полный желудок — только помеха, — улыбаясь, ответил Агранцев.

— В каком деле?

В глазах ротмистра

полыхнул зеленый огонек — совершенно как у кота.

— Брось, моя сладкая, — сказал он. — Выпей лучше ликеру. И апельсин какой замечательный! Хочешь?

— Нет. Мне буквально кусок в рот не лезет. Знаешь что? Если ты их не накормишь, я сама это сделаю!

Владимир Петрович посмотрел на девушку с некоторым изумлением, словно разглядел что-то особенное, до того скрытое. Потом криво усмехнулся:

— Ну хорошо.

Лулу соскочила с кушетки и потянулась к подносу:

— Я сама отнесу!

Ротмистр покачал головой.

— Это излишне. Я распоряжусь.

Он нажал кнопку сонетки. Через минуту в дверь постучали.

— Зайди!

В комнату скользнул китайчонок.

— Это что за черт? — спросил Агранцев. — Я тебя не знаю. Ты кто?

Мальчишка замер, не отваживаясь ответить. Но смотрел он не на русского офицера, а на белокурую девушку рядом. В глазах китайчонка отразилось восхищение.

— Это Ю-ю, — пояснила девушка. — Брат одной из прачек. Его недавно приняли.

Она повернулась к рассыльному:

— Ты ведь Ю-ю?

Тот молча закивал головой.

— Ю-ю так Ю-ю, — сказал ротмистр, — один черт. Ты вот что, братец, беги-ка на кухню, передай, чтоб гостям наверху подали горячий обед на троих. Вина не давать! Держи ключ, после отдашь. Понял? Ну ступай!

— Подожди! — Лулу глянула на ротмистра, потом на пирожные и поморщилась. — Пускай и нам принесут. Не желаю больше сладкого.

— Ты слышал? И для мадемуазель тоже. Да про меня не забудь, повар знает, — сказал Агранцев. — Чтоб духом единым!

— А фто такое дуфом единым? — вдруг спросил чей-то тоненький голос, и из-за козетки показалась симпатичная девочка лет пяти, наряженная будто крошечная фея.

Ротмистр страдальчески простонал.

— Лулу, — сказал он, — ведь я просил!..

— Ничего, — легкомысленно ответила та, — пускай играет. Чем тебе помешает ребенок?

— То есть как чем? Амурничать при этом создании?

— На то есть будуар. А мне так спокойнее — она и присмотрена, и сыта. Играй, моя крошка: вон, дядя чемоданчик принес — посмотри, нет ли там чего интересного!

Маленькая фея очень скоро разобралась с запорами на докторском саквояже. Раздалось стеклянное звяканье.

— Мамочка! — спросила фея, зажав в кулачке некий прозрачный предмет. — А это фто?

— Это укольчики плохим деткам делать, когда они скверно себя ведут, — ответила Лулу.

— А котик хорошо себя ведет? Можно я ему укольчик сделаю?

— Эй! — крикнул ротмистр фее, — положи-ка на место! А тебе чего надо?! — напустился он на китайца, все еще торчавшего здесь. — Пшел!

Ю-ю выкатился в коридор, помчался на кухню и разыскал повара. Впрочем, того и разыскивать

особо не требовалось — как всегда, Ли Синь стоял в центре, возле огромной кирпичной плиты, в топке которой, словно в сталеплавильной печи, вечно кипело пламя.

Выслушав рассыльного, он принял ключ и сделал несколько распоряжений поварятам. А потом небрежно махнул рукой — дескать, убирайся быстрее ко всем чертям.

Что китайчонок и выполнил незамедлительно.

Минут десять спустя некий официант в малиновой рубахе вынес из кухни огромный поднос, уставленный снедью. Чтобы добраться до лестницы наверх, требовалось свернуть направо, в коридор, потом опять направо — и тут уж идти почти до конца. Но прежде половой намеревался заглянуть к Лулу.

Дело в том, что сей официант (Матвей, но все звали его Матюшей) вожделел мадемуазель Лулу давно. И тайно. Можно сказать, с первого дня, как поступил к Дорис на службу. Многоопытная мадам сразу, только глянув в глаза, предупредила возможные поползновения, высказавшись в том смысле, чтоб каждый сверчок знал свой шесток. И потому страсть официанта к белокурой Лулу была секретной. Но порой он мечтал, как скопит денег, плюнет в глаза осточертевшей бандерше (а может, даже заедет в ухо тирану-управляющему) и увезет прекрасную Лулу к новой жизни. Куда именно, парень особенно не уточнял, даже в мыслях. Как и то, что с ним станется, ежели «тиран» призовет своих дрессированных медведей — братьев Свищевых.

Если опустить эти неприятные моменты, мечтать было очень сладко.

Вот и теперь он шел, воспаряя и радуясь, что увидит Лулу совсем близко, хотя и в обществе пренеприятного офицера. Этого офицера Матюша побаивался — однажды тот другому официанту сильно попортил личность за то лишь, что поданный чай был не слишком горяч.

Матюша шел быстро, подняв голову, — так проще соблюдать равновесие. Шел особой, скользящей походкой (которой втайне очень гордился), двумя руками неся поднос, на котором китайской пагодой возвышалась фарфоровая супница. Когда он повернул за угол, раздался тихий щелчок — и что-то внезапно кольнуло его под правым коленом.

Он охнул, остановился. Глянул вниз — там мальчишка-рассыльный возился с отошедшим от стены кусочком обоев. В руках он держал маленький молоток, из крепко сжатых губ виднелись головки махоньких обойных гвоздиков. А рядом лежала деревянная коробочка чудного вида.

В глазах у Матюши вдруг все завертелось, как бывает, если резко вскочишь после сна и кровь от головы отхлынет.

Руки враз ослабели, и он прислонился к стене. Но все одно не удержать бы ему свой поднос — однако тут мальчишка помог, сообразил, что дело неладно. Поддержал, поднос поставил на пол и сам рядом присел, глядя Матюше в лицо. А потом — даром что басурманин — осторожно погладил за ухом. И посмотрел ласково, только гвоздики изо рта так и не выпустил. Его прикосновение было чуть-чуть щекотным, но все же приятным. И словно бы даже живительным. Так или нет, но Матюше стало легче, в глазах прошло мельтешение, и он потихоньку поднялся. Вроде ничего, терпимо, только ноги еще чуточку ватные.