Ханский ярлык

Мосияш Сергей Павлович

— Почему?

— Дело в том, что он умер.

— Когда?

— Вчера.

«Врет, сволочь, врет*»,— подумал князь Михаил, а вслух сказал:

— Как же так? Жил-жил, еще с твоим отцом в шахматы играл — и вдруг помер? У тебя помер. А?

— Но я могу представить тебе его тело.

«И ведь представит, гад, обязательно представит».

— Нет. Не надо,— выдавил Михаил, понимая, что, настаивая на выдаче князя (тела его), он обречет его на гибель.

«Обыграл, опять обыграл

меня сопляк».

— Теперь еще вот что. Под Переяславлем был убит мой боярин, воевода Акинф.

— Он был и моим боярином,— заметил с усмешкой Юрий.

— Над его телом надругались, срубили ему голову, взотк-нули на копье. Ты должен выдать мне его убийцу.

— Но, князь, это война. Акинф пришел под Переяславль не в цацки бавиться, а тоже убивать. А получилось наоборот. О каком убийце может идти речь? Сражение шло на равных: кто кого. И потом, где я найду теперь его убийцу? Смешно даже.

Юрий знал, что убийца Акинфа сидит с ним рядом, даже локтем касается его, но чтоб выдать Родиона?

Михаил понимал, что и здесь он проигрывает, ведь, в сущности, «мальчишка» прав, война есть война и Акинф сам пришел и нашел свой конец, его никто не гнал туда. Сам, все сам.

— Хорошо,— сказал Михаил, давая возможность к отступлению и себе и гостю.— Ты опроси все же своих гридей. Можешь?

— Конечно, могу.

— Может, кто-то видел, как и кто убил Акинфа?

— Я сегодня же узнаю,— сказал Юрий с такой уверенностью, словно убийца уже у него в кармане.— И завтра представлю его тебе. Делай с ним что хочешь.

Михаил Ярославич кивал головой, отлично понимая, что никого он не представит. Обиднее всего было, что и «мальчишка» видит его проигрыш и, видимо, в душе торжествует победу.

Едва Юрий вошел в детинец, как тут же подозвал к себе Романца.

— Возьми с собой Иванца, и идите в поруб, где сидит князь Константин, прикончите его.

— Зарезать?

— Нет. Чтоб никаких следов, как бы умер своей смертью. Может, завтра Михаилу захочется убедиться в его смерти?

— Хорошо, князь. Мы подумаем.

— Нечего думать, дурак! Чтоб через час доложил мне о сделанном. Иди.

Князь Константин Романович сидел в порубе-тюрьме, пристроенном к стене на спуске к реке недалеко от Тимофе-евских ворот. Посадили его туда вскоре после смерти Данилы Александровича и словно забыли. Раз в день старик приносил ему скудную пищу, обычно хлеб с водой, лишь иногда баловал горячим варевом. Вместо постели на пол темницы был брошен ворох соломы. Когда начались холода, старик сторож принес и бросил ему драный овчинный тулупчик с валенками.

— Оболокайся, а то заколеешь,— пробурчал дед.

Если летом вверху через продух, прорубленный вполдере-ва, чуть-чуть

брезжил свет, то зимой продух заткнули сеном, дабы сохранять тепло в неотопляемом порубе, и поэтому здесь было совсем темно. Лишь когда приходил старик и открывал дверь, виделся узнику в эти мгновения дневной свет.

— Как там? — спрашивал князь Константин.

— Ничего хорошего, князь,— отвечал старик, считая, что это хоть как-то утешит высокого сидельца, мол, здесь плохо, но и на воле «ничего хорошего».

Когда на забороле началась беготня, какие-то крики, все это доносилось и до заточника, поскольку поруб был прирублен к внешней стене крепости. И он спросил вошедшего сторожа:

— Что там случилось, дедушка?

— Осадили нас.

— Кто?

— Тверской князь Михаил Ярославич.

Эта новость обрадовала узника. «Господи, пусть падет Москва,— с жаром молился он.— Пусть ее возьмет Михаил. Господи, пособи ему». Константин понимал, что с падением Москвы хоть как-то изменится его судьба. Не важно как, но лишь бы изменилась.

Но вот отворилась дверь и донесся веселый разговор:

— Князь должен спать на перине.

В поруб ввалились два молодца в полушубках. У одного в руках была перина, судя по шуршанию набитая сеном, у другого — подушка.

— Ну вот, князь,— молвил один весело,— будешь спать, как во дворце.

Не нравились Константину Романовичу эти зубоскалы, что-то в них настораживало его.

— Вы бы прикрыли дверь, выстудите клеть.

— Ничего, ничего, князь, счас постелим тебе ложе и прикроем...

Перину бросили к стене, и один из парней насмешливо предложил:

— Изволь почивать, князь.

— Ступайте вон!

— Хы. Гля, он не хочет,— почти с издевкой сказал другой.— Так мы уложим.

И, подскочив, повалил князя на перину, крикнув другому:

— Давай. Я держу ноги.

Тот, другой, накрыл лицо князю подушкой, прижав голову несчастного к перине. Обессиленный многомесячной скудной пищей, Константин почти не сопротивлялся. Через некоторое время Иванец, державший ноги, спросил:

— Ну как? По-моему, уже.

— Да, кажись, кончился,— сказал Романец, снимая подушку с лица князя,— Готов.

— Ну вот,— проворчал Иванец,— стоило огород городить: давай перину, давай подушку. Зажали б хлебало ладонью, и все... Он почти и не дрыгнулся.

— Кто его знает. Зато с подушкой надежнее.

Романец явился к князю Юрию, встал в дверях, подперев плечом косяк.

— Ну? — поднял глаза Юрий.

— Помер.

— Не поранили? Ниче?

— Нет, чист, как новорожденный,— осклабился Романец.— Но сторож сказал, что, ежели оставить на ночь, крысы объедят.