Ханский ярлык
Шрифт:
— К. Владимирским воротам... гоните скот к Владимирским воротам! Детей к Волжским... Скорей, скорей.
Огонь вздымался вверх, мчался, скача по сухим крышам домов, все более увеличиваясь и разбухая.
Весь город, состоящий из деревянных строений, давно высохших и пересохших, был для огня лакомой добычей. И хотя с двух сторон город обнимали реки — Волга и Тьмака,— никто не пытался тушить огонь, все бежали туда, где еще не горело,— к Владимирским воротам. Стоял невообразимый шум: крик, плач, рев
А огонь между тем перекинулся на деревянные крепостные стены, вспыхнули свечами вежи. По заборолам преследуемые огнем убегали приворотные сторожа. И это пламя, бегущее по деревянным стенам, было, пожалуй, самое опасное для жителей города. Стоило ему добраться до Волжских и Владимирских ворот, как сразу бы все, кто не успел выбежать из города, оказались бы в огненном кольце и наверняка бы погибли, сжарились бы в этом огромном костре.
На спуске к Волге Александр Маркович столкнулся с княгиней, которая держала на руках испуганную Ефросинью.
— Что с ним? — крикнула встревоженно Ксения Юрьевна, увидев на руках пестуна сына.
— Ничего, княгиня. Он спит.
— Слава Богу, а я думала...
На берегу метались люди, кто бросался вплавь, кто, держась за доску или бревно, греб к другому берегу. Тут же с опаленной бородой носился дворский Назар, распоряжаясь лодьями. Заметив княгиню, закричал:
— Сюда, сюда, матушка, вот в эту лодью!
Вместе с княгиней сел в лодью и Александр Маркович с Михаилом на руках.
— Высадите княгиню — и сразу назад! — скомандовал дворский гребцам.— Да живее, живее шевелитесь.
Лодьи носились между берегами, перевозя женщин и детей на левый берег, к избам Заволжского посада1.
Жуткая картина виделась с левобережья погорельцам, выбравшимся на берег. Никто не хотел уходить к избам, все стояли и смотрели как завороженные на огромный пожар, в котором сгорал город. От рушившихся балок и стропил взлетали вверх искры. На берегу слышался плач и бабий вой словно по покойнику.
Александр Маркович стоял с княжичем на руках, не сводя глаз с пожара.
— Что это? — неожиданно раздался голос отрока2.
— Проснулся, сынок. Это пожар.
— А что горит?
— Наш город.
— А мы?
— А мы уж на другом берегу.
— Как? И ты не разбудил меня? Как же так?
— Ты не захотел просыпаться, Миша. Я будил тебя.
— А где Сысой?
— Не знаю.
— Опусти меня на землю. Что я, маленький?
Александр Маркович опустил княжича, подал ему сверток.
— Вот тут кафтан, сапоги. Одевайся.
Хотел помочь ему, но тот сердито оттолкнул руку.
— Я сам.
А между тем лодьи высаживали на берег все новых
— Слава Богу, кажись, всех с берега вывезли.
— А где князь? — спросила Ксения Юрьевна.
— Святослав Ярославич должен был через Владимирские ворота выйти. Мы так сговаривались, ему те, а мне эти — Волжские.
— С чего началось-то, Назар?
— Кто знает. Може, от свечи, а може, и от Бога.
— Так грозы вроде не было.
— Кто знает. Спали ведь все без задних ног.
Подошел денежник3 Орефий, тоже с обгорелой бородой и в прожженном кафтане.
— Назар, меня с первой лодьей отправишь.
— Само собой.
— Не забудь смотри.
— Не забуду, Орефий, не бойся. Княжья казна мне, чай, тоже не чужая. Поди, поплавило все там?
— Огонь не тать4, деньгу не уведет. А что поплавило, перекуем.
— Э-э, брат, кому он и похуже татя.
— Только не мне,— отвечал денежник гордо.
И действительно, денежник в княжестве, пожалуй, самый богатый человек. Из серебра, поставляемого ему князем, он кует деньги, используя специальные матрицы, и получает за работу четыре из ста изготовленных монет. А Орефий, к примеру, умудрился изготовить матрицу с собственным портретом и именем.
Еще князь Ярослав Ярославич однажды, призвав его, спросил:
— Почему ты на гривнах себя чеканишь?
— А кого ж мне чеканить-то, князь? — спросил Орефий, изобразив в лице недоумение.
— Как кого? — удивился Ярослав.— Князя.
— Какого?
— Ты что, дурак? Или прикидываешься?
Орефий, конечно, прикидывался, но злить князя не схотел, согласился:
— Дурак, Ярослав Ярославич.
Князь уловил двусмыслицу в ответе, усмехнулся, погрозил ему пальцем.
— Ну лис, ну лис ты, Орефий.
И денежник осмелел:
— Так ведь князей-то, Ярослав Ярославич, много. Ныне ты, завтрева кто другой. А за деньгу кто отвечает? Я. Ты ж завтрева узришь ногату с изъяном, с кого спросить? Глянешь и увидишь: Орефий. Вот меня тоды за ушко и на солнышко.
Так и отбрехался денежник Орефий от великого князя Ярослава Ярославина, не столь своей хитрости, сколь добродушию господина благодаря. Князь, тоже подумав, решил, что в монете важен металл и вес его, а не то, что изображено — всадник ли с копьем в новгородской деньге или Орефий в тверской, главное, чтоб обе по весу равны были.
А меж тем Тверь пылала жарко и страшно. Оттуда неслись крики людей, рев коров, ржание коней, застигнутых огнем в запертой конюшне, шипение головешек, скатывавшихся в воду.