Ханна
Шрифт:
— Но я думала, смысл «дня продвижения» как раз в том, что раз мне пятнадцать, то я теперь слишком взрослая, чтобы считаться сиротой. Поэтому мне и нельзя больше жить в приюте. Как же тогда меня могут отправить сиротским поездом? — Ханне этот логичный довод понравился. А мисс Прингль — нет.
Она пристально посмотрела на девочку.
— Вот видишь, Ханна, — резко ответила мисс Прингль, — в этом-то и всё дело. Ты постоянно споришь и возражаешь. Как же я могу рекомендовать такую девочку на работу в благородном доме или приличном магазине?
— Но ведь я теперь не сирота. Я слишком взрослая.
— Только
— Партия? — слабым голосом переспросила Ханна.
— Да, партия сирот.
— А кто-нибудь ещё из нашего приюта поедет? Будут там другие воспитанницы?
— Нет. Мы для всех нашли подобающие места.
«Подобающие». Ну почему же для Ханны нет ничего подобающего? Она ненавидела это слово. Мисс Прингль употребляла его чаще всех, но его переняли и другие взрослые в приюте. Вот, к примеру, мисс Бейкер, учительница домоводства. Не далее как вчера Ханна захотела утешить девочку, которую только привезли в приют, и угостить её тёплой булкой с кухни. А мисс Бейкер сказала:
— Нельзя врываться в кухню и брать кушанья без спросу. Это неподобающее поведение, Ханна!
— Почему? Она же проголодалась, — возразила Ханна.
— Спорить со старшим тоже не подобает, — вставила медицинская сестра мисс Экинс, которая как раз проходила мимо.
Как ни хотелось Ханне сейчас высказать мисс Прингль всё, что она думает, девочка только глубоко вдохнула и задала ещё один вопрос:
— А Канзас… он у моря, мэм?
— Боже мой, ну разумеется, нет! Я полагала, что ты умнее, милочка! — Мисс Прингль бросила на неё строгий взгляд и язвительным тоном добавила: — Похоже, у тебя всё ушло в волосы!
Волосы у Ханны действительно были необыкновенные: они меняли оттенок в зависимости от освещения. Сейчас, в комнате, залитой солнечным светом, казалось, будто по плечам девочки ниспадает пламенный каскад. В пасмурную погоду, когда моросил дождь, её волосы были тусклыми, словно едва теплящийся огонёк свечи в тумане. В ясные зимние дни, когда лучи солнца отражались от снега и сосулек, локоны Ханны сверкали как рубины. А если она оказывалась у моря в сумерки или перед рассветом, то они становились зеленоватыми, будто старая медь.
Мисс Прингль в два быстрых шага подошла к книжному шкафу и взяла атлас. Раскрыв его на карте Соединённых Штатов, она ткнула пальцем, испачканным в чернилах, в самую середину и постучала по бумаге.
— Дальше от моря не бывает, — усмехнулась она.
В этот момент у Ханны впервые случился странный приступ дурноты.
2
ПРЕЛЕСТНОЕ ДИТЯ?
Неделю спустя Ханна села на поезд. Первое утро в дороге она наблюдала за своими попутчиками — сиротами из других приютов. Некоторые были одного с нею возраста или старше, но таких оказалось меньшинство. Большей части девочек и мальчиков не исполнилось ещё и десяти. Ханна подумала, не оказались ли её ровесницы такими же «неподобающими», как она. Несколько взрослых девочек сели на поезд в Нью-Йорке. Быть может, им тоже не удалось «продвижение», потому что их
Здесь никто не рассказывал, как в Бостоне, фантастических историй о сиротах, волею рока разлучённых со своими знатными и состоятельными родными. Но Ханна не могла не заметить, что все полны радостного предвкушения. Одна из младших девочек, чрезвычайно неряшливая и такая бледная, словно никогда не видела солнца, оживлённо рассказывала о «широких просторах»:
— Я слышала, там от любого дома до соседнего — по целой миле, а то и больше. Потому туда и везут детей — заселять пустые земли.
— И работать, — вставила другая девочка. — Там коров и кур больше, чем людей.
— Да работать не так уж тяжело, зато можно на дворе играть сколько хочешь. И пикники на лугу устраивать, — сказала пухлая девочка, у которой весь нос был усыпан веснушками.
— А ты корову доить умеешь? — спросила ещё одна.
— Нет, не умею. Но я быстро научусь — наверняка это не так уж тяжело.
— Может, мы все выйдем замуж за фермеров.
В ответ на эту фразу поднялся гомон.
— Эй, ты! — обратилась к Ханне голубоглазая девочка с курчавыми чёрными волосами, сидевшая через проход от неё. — Ты хочешь замуж за фермера?
— Хватит, Мейси! — захихикала её соседка.
— По-моему, мне ещё рано замуж. Хоть за фермера, хоть за кого, — тихо рассмеялась Ханна в ответ.
— Ой, фермеры рано женятся, — возразила Мейси. — Вот увидишь. И потом, мне кажется, что ты достаточно взрослая. Сколько тебе лет?
— Пятнадцать, — ответила Ханна.
— Одна девочка из нашего приюта сбежала с молочником в четырнадцать, — сказала Мейси. — А ты гораздо красивее, чем она.
— Спасибо, — улыбнулась Ханна.
— И наверняка гораздо умнее. Я видела, как ты читала газету, которую подобрала с пола. Так что, если выйдешь за фермера, сможешь вести его счета: записывать, какой урожай и почём продавать. Ты же знаешь арифметику?
— Да, даже немножко умею делить в столбик, — призналась Ханна.
— Ну вот! Самая настоящая фермерша! Я как тебя увидала — это когда села в Нью-Йорке, — сразу поняла, что ты не такая, как остальные. Я так и сказала Эми, моей лучшей подружке: «Гляди, правда, она совсем на других не похожа?»
Ханна не знала, что на это ответить. Мейси ведь, кажется, не смеялась над ней — тон у неё был добрый и искренний.
— А я, — начала веснушчатая Полли, — я бы больше хотела быть дочкой фермера, чем женой, потому что, когда у твоего папы большое ранчо, ты можешь найти себе жениха-ковбоя. А на Западе ранчо просто огромные и ковбои все сплошь красавцы.
Лицо Полли просияло, она мечтательно заулыбалась, и вскоре остальные девочки тоже притихли, придумывая себе сказки про Запад. Они фантазировали с таким же упоением, как воспитанницы Дома юных странниц в Бостоне, и им казалось, что поезд везёт их в счастливую новую жизнь. Но Ханна чувствовала, что с каждой милей рельсов удаляется от чего-то необыкновенно важного. Именно тут странная дурнота, которая не покидала её с того дня в кабинете мисс Прингль, обернулась болью.
Вечером, где-то между Пенсильванией и Огайо, Полли посмотрела на руки Ханны и удивлённо спросила: