Хамнет
Шрифт:
В свободные от занятий в «Хьюлэндсе» дни он валялся в кровати до тех пор, пока отец не начинал угрожать отдубасить его, если он немедленно не встанет. Однако, поднявшись, он продолжал, вздыхая, слоняться по дому, не слышал ничьих вопросов, рассеянно жевал хлебную краюху, бесцельно переставлял с места на место вещи. Его видели и в мастерской, где он, облокотившись на прилавок, перебирал пары женских перчаток, словно пытался выискать скрытые огрехи в швах их вялых пальчиков. Потом он опять вздыхал и беспорядочно сбрасывал их обратно в ящик. Стоя над Недом, сшивавшим охотничий пояс, он так близко склонялся к нему, что ученик предпочел вовсе отложить работу, вынудив Джона прикрикнуть
– А ты, – обратился Джон уже к сыну, – убирайся отсюда. Найди себе какое-то полезное занятие. Ежели ума хватит. – Недовольно покачав головой, Джон опять сосредоточился на вырезании из беличьей кожи нужных узких полосок. – Шибко ученый стал, – пробурчал он себе под нос, глядя на прихотливую форму маленького лоскута кожи, – да ни капли здравого смысла.
Позднее мать послала за ним его сестру Элизу. Обойдя нижний этаж и двор, девушка поднялась на верхний этаж и принялась заходить по очереди в каждую спальню: свою, братьев и родителей, и, никого не обнаружив, направилась обратно к лестнице, продолжая звать брата.
Чуть погодя, она услышала его ответ, однако голос брата звучал вяло, сердито и недовольно.
– Где ты там? – удивленно крикнула Элиза, покрутив головой.
И вновь последовала долгая пауза, показывавшая его нежелание общаться.
– Да здесь, наверху, – наконец проворчал он.
– Где? – озадаченно произнесла она.
– Ну, здесь же.
Выйдя из родительской спальни, Элиза стояла около лестницы, ведущей на чердак. Она вновь позвала его.
Вздох. Загадочное шуршание.
– Что тебе нужно?
На мгновение Элиза подумала, что он, возможно, спрятался там, чтобы заняться тем, чем занимаются иногда мальчики, вернее юноши. Имея достаточно братьев, она знала, чем они иногда ублажают себя в уединении, и тогда сердятся, если им мешают. Помедлив у подножия узкой приставной лестницы, она положила руку на ступеньку.
– Можно мне… подняться?
Молчание.
– Ты не заболел?
– Нет, – донеслось после очередного вздоха.
– Мама спрашивала, не мог бы ты сходить к кожевникам, а потом к…
Сверху донесся сдавленный, нечленораздельный стон, сменившийся громким весомым ударом в стену, словно в нее швырнули ботинок или буханку хлеба, потом странный шорох и глухой удар – похоже, ее брат встал и треснулся головой о балку.
– О-ох, – взвыл он и выпустил череду проклятий, на удивление выразительных, среди которых попадались неведомые Элизе слова, она решила, однако, что спросит об их значении позже, когда брат будет в более благодушном настроении.
– Я поднимаюсь, – заявила она, начиная забираться по перекладинам лестницы.
Просунув голову в люк на потолке, она забралась на теплый и пыльный чердак, освещенный только двумя свечами, закрепленными на какой-то подставке. Брат расстроенно сидел на полу, обхватив голову руками.
– Дай посмотрю, – сочувственно произнесла она.
Он пробурчал что-то невнятное, пожалуй, даже еретическое, однако понятное по смыслу: ему определенно хотелось, чтобы она ушла, оставив его в покое.
Убрав его пальцы со лба, Элиза поднесла поближе свечу и осмотрела поврежденное место. В верхней части лба, непосредственно под линией роста волос уже надувалась багровая шишка. Элиза потрогала ее внешние края, заставив брата поморщиться.
– Гм-м, – задумчиво протянула она, – у тебя бывали шишки и побольше.
Он поднял взгляд, и они переглянулись. На губах его мелькнула слабая улыбка.
– Уж это точно, – признал он.
Убрав
Элиза с удовольствием покачалась на тюке шерсти, наличие которой их обязали отрицать. Брат пристально глянул на нее, но промолчал. Откинув голову назад, он задумчиво уставился на стропила.
«Возможно, – подумала она, – он вспоминает о том, что этот чердак всегда был любимым местом их тайных сборищ – ее и его, и еще сестры Анны, до того как она умерла».
После того как он днем приходил из школы, они втроем поднимались сюда и втягивали за собой лестницу, не обращая внимания на нытье и мольбы младших братьев. Тогда здесь было просторно, валялись лишь несколько забракованных рулонов кожи, которые их отец по неведомой причине решил сохранить. Никто не мог добраться до них на этом чердаке; они втроем спокойно играли там до тех пор, пока мать не призывала их вниз, чтобы выполнить какие-то поручения или присмотреть за кем-то из младших детей.
Элиза не догадывалась, что ее брат по-прежнему прячется здесь; она не знала, что он все еще пользуется их убежищем, скрываясь от домочадцев или хозяйственных дел. Сама она не забиралась по чердачной лестнице с тех пор, как умерла Анна. И сейчас, сидя рядом с братом, обвела помещение блуждающим взглядом: над ней нависала скошенная, крытая черепицей крыша, а все вокруг было забито тюками тайно хранившейся здесь шерсти. Она заметила еще старые огарки свечей, складной нож и склянку чернил. На полу валялись смятые листы исписанной бумаги, некоторые строчки на них были зачеркнуты, вновь написаны и опять перечеркнуты, потом, видимо, бумагу скомкали и отбросили в сторону. А кончики большого и указательного пальцев ее брата вокруг ногтей потемнели от чернильных пятен. Что, интересно, он тайно изучает здесь?
– Что-то случилось? – спросила она.
– Ничего, – не глядя на нее, буркнул он, – ровно ничего.
– У тебя что-то болит?
– Нет.
– Тогда что ты здесь делаешь?
– Ничего.
Она присмотрелась к листам скомканной бумаги. Разобрала слова «никогда» и «огонь» и еще какое-то слово: то ли «облако», то ли «яблоко». Вновь взглянув на брата, она заметила, что он, приподняв брови, поглядывает на нее. На губах ее невольно промелькнула улыбка. Только он в доме – на самом деле во всем городе – знал, что она выучила буквы и умела читать. И как же он мог не знать? Ведь он сам учил читать ее и Анну. Каждый день здесь после его возвращения из школы. К примеру, он чертил на пыльном полу букву и говорил: «Смотри, Элиза, смотри, Анна, это буква “д”, вот эта – “о”, а последняя – “м”, – все вместе читается как “дом”. Поняли? Вам нужно соединить эти звуки, произнести их слитно подряд, пока смысл самого слова и его написание не запомнятся».