Хамелеон
Шрифт:
Первый гром грянул в лице моего отца. Поль Левеллен явился собственной персоной, дабы призвать свою блудную дочь к… 'ответственности'!
О! он был даже слишком мягок, вежлив и тактичен, что бы высказывать все прямо, — настоящий аристократ!
Но… как бы вежливо они с Жерменом не вели себя, у меня складывалось кошмарное впечатление, что… Что мой отец просто ждет его смерти! Ждет, когда неизлечимый недуг возьмет свое, и сомнительный субъект избавит его единственную дочь от себя.
Я не могла сердиться: все же отец любил меня,
И словно кара небесная за наше греховное в людских и божеских глазах счастье, возмездие за несколько нечаянных месяцев, подаренных расщедрившейся против обыкновения судьбой — реальность взяла свое. Жермену резко стало хуже: все-таки начало сдавать слабое сердце…
Это было страшно! За несколько недель он почти перестал вставать, вернувшиеся боли мог снять только морфин. Однажды войдя, я застала его на ногах у стены, аккуратно готовящим себе лекарство. На моих глазах, не заметив непрошенного наблюдателя, Жермен приготовил себе десятеричную дозу…
Я накрыла его руку своей, и мы долго смотрели в глаза друг другу…
После чего я помогла ему лечь. И, видя, как он мечется, думала: а что бы ты сделала, если бы он попросил тебя помочь в этом? Сколько можно мучиться… Смогла бы ты позволить ему выполнить задуманное? А смогла бы отказать, если бы он снова посмотрел на тебя так?
В то утро мы гуляли с отцом — для серьезного разговора. Последний бастион рухнул, и я больше не могла сомневаться в своем положении: несомненно, Поль Левеллен приложит все старания, что бы его внук занял достойное его место в обществе, но его дочь отныне была вычеркнута из мира живых даже в большей степени, чем Жермен Совиньи.
Однако, и я не могла поступиться тем, что приобрела. Мы долго не хотели уступать друг другу, — и это пожалуй, была наша первая настоящая ссора…
Пока, поднимая юбки в пыли, не примчалась Софи:
— Мадам… Ваш муж… о, мадам!
Всхлипы простодушной девочки прозвучали, как гвозди в крышку гроба. Я бежала к корпусу пансиона, не помня себя вовсе…
Слова доктора в госпитале Св. Урсулы сыпались, как комья земли.
— Внезапный криз. Это могло случиться в любой момент… к сожалению, мы до сих пор не…
Я остановила их движением руки.
— Я могу его видеть?
— Конечно, мадам.
Жермен был без сознания. Я до рези в глазах вглядывалась в белое заострившееся лицо. В какой-то момент мне показалось, что он уже умер, но ладонь в моих руках была еще теплой, и сердце его еще бьется.
Я не знаю, сколько времени я провела сидя около неподвижного тела, пытаясь увидеть хотя бы слабый проблеск жизни. Почувствовав, что сама проваливаюсь в нечто, похожее на беспамятство, я заговорила. Я говорила о том, что он значит для меня, о том, что не позволю ему уйти от меня так, я говорила о нашем сыне… Высшей несправедливостью мне казалось то, что
Еще, я жалела, что не приняла его предложения.
Я подняла голову и увидела за окном короткие сумерки. Меня никто не гнал, и мне стало страшно: если они не просят меня уйти, то это могло означать только то, что Жермен действительно умирает, и мне просто дают возможность с ним попрощаться…
Я просидела рядом всю ночь, не сомкнув глаз. Я слишком боялась, что когда проснусь — увижу, что Жермен мертв. Я плакала. Я опухла от слез. Я ослепла и оглохла, во мне не осталось никаких ощущений. Я почти не заметила того, что у меня пропало молоко, предоставив Элен самой справляться с раздосадованным малышом.
К полудню они попытались меня увести.
— Нет, — я даже не знаю, сказала ли я это вслух, или же просто дала понять, что меня отсюда только вынесут.
Больше меня не трогали. В какой-то момент рядом появился отец, но я не могу точно сказать в какой: я тут же забыла об этом.
Я охрипла, но не помню почти ничего из того, что я говорила. Несколько раз я все же проваливалась в сон, но просыпалась от ужаса. Если бы я могла, я бы молилась, но слова молитвы не шли в голову. Я могла только шептать бессвязные обещания.
— Вернись! Вернись, и я охраню тебя ото всех бед! Вернись, я не позволю волосу упасть с твоей головы! Вернись…
Любовь — что она такое? Любая страсть может угаснуть, любое чувство может иссякнуть, но даже сейчас, при мысли о том, как может сложится наша жизнь — я не испытывала ничего кроме надежды — пусть ОН живет!! Где бы мы ни были, кем бы мы ни были…
Любимый мой!!! Никогда я тебя не отпущу!!!
Сломивший меня сон был больше похож на обморок, что совершенно не удивительно. Но я продолжала цепляться за безвольную руку с такой силой, что на коже остались синяки и ссадины от ногтей. Очнулась я оттого, что кто-то пытался меня поднять. И воспротивилась помимо сознания.
— Делиз, успокойся, — раздался пусть слабый, но самый желанный голос на свете, — Господи! Ты выглядишь еще хуже, чем я!
Судьба решила подольше растянуть пытку, и я была благодарна ей: Жермен очнулся. При виде меня он пришел в ужас, он орал на врачей и сестер, хотя вспышка едва снова не отправила его на грань между жизнью и смертью.
Случайно, после того, как меня отпоили успокоительными, идя, что бы еще раз убедиться, что Жермен жив, я услышала его разговор с моим отцом.
— Вы-то как могли позволить ей довести себя до такого состояния!
— Вы правы, я уже начал бояться, что мне придется хоронить двоих, — одна эта усталая фраза сказала, насколько нелегко дались эти дни и всегда выдержанному Полю Левеллену.
— Увезите ее! Хоть насильно! Вы же понимаете, что дальше будет только хуже…
Сначала я возмутилась. Мне казалось это слишком несправедливым, после того, что я пережила. Но вдруг устыдилась: Жермен продолжал думать обо мне и сейчас, а я как всегда думала о только о себе. Я не подумала о тех, кто от меня зависел, и кому я могла причинить не меньшее горе.