Халява для лоха

Майорова Ирина

– Ну че, народ, наверное, надо всем идти заявление по собственному писать. Пока Чухаев какую-нибудь статью не нашел, по которой нас вышибут.

– А может, пронесет? – робко поинтересовалась Грохотова. От ее вчерашней решимости быть полезной начальству не осталось и следа.

– Ну мимо вас, может, еще и пронесет, а я тут точно больше не работаю, – тяжело вздохнув, Алик начал выдвигать ящики стола и вытаскивать из них какие-то папки, блокноты, листы с эскизами.

– Не спешите, Алик. – Подошедший сзади Гольдберг

положил руку на плечо дизайнера. – Подождите до завтрашнего утра. Мне почему-то кажется, что уже сегодня вечером у нашего юриста появятся большие проблемы, так что обо всем остальном ему, скорее всего, придется на время позабыть.

– А… – открыла рот Грохотова. – Откуда… Вам что-то известно?

Михаил Иосифович замахал выставленными перед грудью ладонями:

– К сожалению, больше ничего сказать не могу. В свое время все узнаете. А сейчас прикройте меня. Мне нужно отлучиться – и надолго. Боюсь, появлюсь уже только к вечеру. Если меня будут спрашивать Ненашев или Чухаев, возьмите грех на душу, соврите: дескать, Михаилу Иосифовичу в результате «наезда» главного юриста стало не по себе, сердце прихватило, в голову ударило – и он поехал к доктору.

– А на самом деле вы куда? – продолжала любопытствовать бренд-менеджер.

– Конечно, прикроем, Михаил Иосифович! – горячо заверил психолога Алик, чем позволил Гольдбергу проигнорировать последний вопрос Агнессы.

– Алик, у меня к вам просьба личного, я бы даже сказал, интимного характера. Думаю, дамы не обидятся, если мы обсудим ее в кабинете Кости.

Получив молчаливое согласие дам, психолог и дизайнер скрылись за дверью. В обуховской комнатенке Гольдберг спросил:

– У тебя нет фотографии Дегтярева? Можно даже коллективный снимок, но только чтобы лицо Стаса было хорошо видно.

– А зачем? – заикнулся дизайнер, но тут же осекся: – Простите за глупый вопрос – можете не отвечать. Дайте-ка подумать… Есть у меня одна папка под названием «ерунда», куда я левые фотки сбрасываю: подружек своих, вывески идиотские и кадры с корпоративных вечеринок. Давно почистить собирался, но, слава богу, руки не дошли. Есть там Дегтярев, точно есть. Знаете что, Михаил Иосифович… Спускайтесь к своей машине, а я минут через десять снимки распечатаю и вынесу. Ну чтобы лишних вопросов не было.

Через четверть часа Гольдберг уже ехал на Ташкентскую. На пассажирском сиденье рядом с ним лежали три листа формата А3 с изображением Стаса Дегтярева. Большие, четкие фотографии.

Дверь открыла Ольга. Она явно волновалась: принимавшие у Гольдберга шляпу и шарф руки подрагивали, на лице блуждала улыбка. По­спешившая с кухни Станислава Феоктистовна радостно всплеснула руками:

– А вот и наш доктор! Добрый день! Мы уж вас заждались. Думаю, сначала надо выпить чайку с морозца, а потом и за работу.

Гольдберг перехватил взгляд Ольги – в нем читалось нетерпение.

–

Да нет, милейшая Станислава Феоктистовна, думаю, лучше сначала мы с Олей поработаем.

– В таком случае не стану мешать, – согласилась хозяйка, пропуская Михаила Иосифовича и девушку в гостиную. Прикрывая за ними дверь, старушка заметила, что в руках доктор держит скатанные в трубочку белые листы.

Спустя три часа на кухне, где Станислава Феоктистовна, стараясь не шуметь, стряпала свои знаменитые пирожки, появился Гольдберг. Вид у него был до крайности усталый, но глаза сияли победным блеском.

– Ну что? – забыв об обычной сдержанности, бросилась к Гольдбергу старая дама.

– Кажется, я заслужил и ваш изумительный чай, и ваши бесподобные пирожки.

– Все вспомнила?

– Ну я же не Господь Бог! – немного обиделся Гольдберг. – Не все, конечно, не все! Но дело сдвинулось…

– А что она сейчас делает? – рванулась было из кухни Станислава Феоктистовна. Но Гольд­берг ее удержал:

– Оставьте ее одну. Ей это нужно… Она фотографии рассматривает.

– Какие фотографии? Чьи?

– Того самого человека, по которому она плака­ла, когда смотрела передачу про тюрьму.

– Значит, я была права: он в тюрьме…

– Вы не просто правы, милейшая Станислава Феоктистовна, вы гений. Если бы вы не заметили ее реакции и не рассказали о ней Геннадию – у меня бы ничего не получилось.

– А можно, я тихонечко подойду к двери и – не открывая! – послушаю, как она там? На сердце неспокойно.

– Ну хорошо, – сдался Гольдберг.

Через минуту старушка влетела на кухню, как вихрь:

– Она там разговаривает!

– Да? – не удивился Гольдберг. – Ну, пусть поговорит…

– Вы что, не понимаете: она одна в комнате и разговаривает. Значит, у нее галлюцинации!

– Ничего подобного. Все нормально.

Попив чаю с пирожками, Гольдберг принял из рук хозяйки поднос с полдником для своей пациентки и скрылся за дверью в гостиную. А вышел оттуда, когда напольные часы в коридоре показывали четверть девятого.

– На сегодня достаточно, – устало проговорил Гольдберг, натягивая пальто. – Вы с ней посидите немного, поговорите, но недолго – она тоже очень устала. Завтра я опять приеду. Возможно, прихвачу с собой доктора Федулова – если вы, конечно, не возражаете.

– Да бог с вами! – всплеснула руками Станислава Феоктистовна. – Конечно, приезжайте. Кстати, Геннадий тоже завтра свободен – обещал, как утром дежурство сдаст – сразу к нам.

Вопреки рекомендации доктора, Станислава Феоктистовна и Оля проговорили до двух часов ночи. Им было что сказать друг другу: старой женщине, пережившей смерть самых близких людей, всех своих сверстников и сверстниц, и совсем еще девчонке, которой уже в начале жизни довелось потерять даже память о своих близких.