Хаидэ
Шрифт:
Глава 25
Нуба сидел, обнимая колени длинными руками. Лунный свет, побелив вогнутый борт, ложился на черную воду широкой полосой, уходя вдаль, к краю моря. Все спали вокруг. Море после трехдневного шторма было таким тихим, что казалось выкованным из железа. Поскрипывали снасти, и медленно хлопал маленький парус. Привычные звуки, что не попадали в уши, оставаясь снаружи.
Только легкая прохлада говорила с ним, касаясь покрытого испариной лба и мертвого века над пустым глазом.
Ноги затекли, но мужчина не шевелился. Если
— Эй, черный Иму-силач, — за спиной зашлепали босые ноги, Суфа брякнулся рядом, зевая и тряся головой, — опять днем будешь храпеть? А через день нам уже разгружаться. Будешь сонный, как сыч поутру.
— Не буду. Поработаю, как надо.
— То так, так, — согласился Суфа, — слышь, ты ведь тут был? Научи, где хороши девки и сколько надо заплатить, чтоб не дать слишком много.
— Я жил в другом полисе, Суфа. Дальше на побережье, к востоку.
— Да? Ну, все они тут похожи, так сказал Даори. Думаю, задержимся. Обшарим все места, где есть базары и деньги. Повеселимся!
Он негромко захихикал.
Они все устали от долгого путешествия и все хотели подольше побыть на твердой земле. А он? Чего хочет он сам?
— А ты? — подхватывая мысленный вопрос, спросил Суфа, — что будешь делать, здоровяк? Побежишь искать свою нареченную? Пугать ее кривой рожей? Ну, не сердись, я так.
— Я не сержусь.
Даориций был так счастлив, что угадал о любви Нубы к Мауре, что в ту же ночь, пыхтя от усердия, записал историю с вазой, львом и любовью в новый свиток, и после подмигивал Нубе, то и дело заводя разнеженные разговоры. И через два дня вся команда знала о новой истории. Матросы спорили за ужином, не обращая внимания на то, что сам Нуба, которого с легкой руки девочки-дикарки звали теперь Иму — по имени страшного лесного божка, сидел рядом и ел, усмехаясь.
— Да сразу найти и сказать, вот я, и пусть лицом демон, но корень мой по-прежнему дубина на радость тебе, — сердито кричал Алтансы, тыкая в сторону Нубы жирным от топленого сала пальцем.
— Много ты знаешь, — возражал тонкий и смуглый Гохон, поправляя ухоженные усы и поглядывая по сторонам, — бабам нужна красота, они от нее млеют. А дубинку можно и из дерева выстругать. Нет. Ему надо сперва затаиться и увидеть, кто там возделывает ее поля. И в переулке — хыц, по горлышку.
— А его тут же — хыц и к судье! —
— Угу, от своей бабы подальше. И полюбовника зарезать и ее бросить. Умник Гохон, ничего не скажешь, — поддерживал Тасиана Алтансы.
Устав спорить, они поворачивались к Нубе.
— Чего молчишь? Что сам-то?
Как все люди, которые вели жизнь суровую и грубую, вдали от женщин, они были романтиками и за время морского похода полюбили черного Иму — за то, что был добр, немногословен и всегда приходил на помощь. Даже Алтансы, когда Нуба вылечил его от злостного поноса, от которого у бедняги сводило руки, потому что висел над бортом три дня без перерыва, стеная и охая, поджаривая голую задницу на палящем солнце, даже он с легким сожалением решил, наконец — ну, Иму колдун, да, но хороший, наш колдун, морской.
В ответ на вопрос Нуба отставлял миску и стесненно пожимал плечами. Вставал и уходил на корму, за развернутый парус.
— Тоскует, вишь, ну еще бы, с такой мордой, — довольно говорил вслед заботливый Алтансы, и кричал, — а то оставайся. Даори тебя возьмет, когда поплывем обратно с товарами.
— И бабу, бабу свою скрути и с собой, — Тасиан хохотал, радуясь, что нашел такой простой выход, — тут она к тебе быстро привыкнет, некуда ж деться.
Нуба сжимал на деревянном обводе кулаки и медленно улыбался, ощущая, как новая улыбка растягивает и перекашивает лицо. Они правы, хоть и думают о другой женщине. Тысячу раз правы, все трудно. А знали бы, что разговор идет не о рабыне, которая переходит от одного хозяина к другому. А о княгине. Хозяйке племени. Жене богатейшего торговца. Матери вождя и дочери вождя. Тогда и спорить бы не стали. Сразу поняли бы — все бесполезно.
— Молчишь? Ну ладно. Я еще посплю, — Суфа зевнул и, поднимаясь, канул в темноту. А через малое время на его место, кряхтя, уселся Даориций. Помолчал, глядя на лунную дорожку.
— Парни правы, Иму-силач. Если решишь, я возьму тебя в поход. Ты не волнуйся, не обижу. Будешь мой, а со своими я не верчу, денег даю честно, все уговоры блюду. Потому эти черти держатся за Ноушу и не бросают старого Даориция.
Нуба молчал, не зная, что отвечать. И купец продолжал:
— Привык я к тебе. Повиниться хочу. Я ведь думал — э-э-э, приплывем на Эвксин, там много базаров и городов, выставлю тебе счет и будешь на ярмарках биться с медведями да с дикими жеребцами. А я буду считать денежки. Но вот ты тут молчал. Все меня слушал, а говорил я, как бочка с дырой, куда утекает вино — без остановки. И оказалось, твое молчание тоже говорило со мной, а? Знаешь, что оно мне сказало? Есть вещи кроме денег, саха Даори. Очень важные вещи. А ты ведь можешь не дожить до ста лет, купец. Кроме свитков, что останется? Пусть бы еще хорошая память. Ты мне веришь?