Хаидэ
Шрифт:
Безымянный глотнул вина и поставив кубок, нагнулся над столом. Сказал негромко:
— Этот боец. Он не захочет покидать тебя. Если выживет. Нужно, чтоб выжил. И не теряй его из виду столько времени, сколько сумеешь. У тебя ведь хорошая память, купец? Он будет спрашивать. И рассказывать. А ты слушай.
— Почему я должен…
— Сколько ты просил за свой горшок? Тридцать? Тут сотня, — кошель глухо брякнул о столешницу, — просто запоминай все. Настанет время, когда к тебе подойдет человек, и покажет такой знак.
В
— Запомнил? Ему и расскажешь, все, что узнал о новом попутчике. И запоминай не только события. Что ест, как спит, о ком думает и о чем волнуется. Что радует его и что печалит.
Пряча странную штуку за воротник плаща, безымянный улыбнулся:
— Трудно не будет. Боец силен и добр. А значит — открыт. Стань ему другом, саха Даориций, рассказывая о том, как ты был у далекого холодного моря, чьи берега покрыты степью.
— И все?
— И все.
Купец рассмотрел широкое лицо с крупным носом, светлыми бровями и холодными глазами под тяжелыми веками. Протянул руку, и собеседник кивнул ободряюще, подталкивая пузатый кошель.
— И сколько все это продлится? Я должен как-то удержать?
— Нет. Сколько раскинет судьба, столько и сделаешь. А может и не придется тебе передавать знания.
— Ну… хорошо, да.
Кошелек, звякнув, исчез в глубокой сумке. Безымянный встал. Поклонился, вытирая губы.
— Прощай, купец. Пусть море будет спокойным и тихим. Куда ты отправляешься, кстати? Через лазурный понт, как удачно, к берегам понта Эвксинского? Оттуда рукой подать до владений звериной княжны, и как она там сейчас…
— Э-э… — ошеломленный купец собрался возразить, что на самом деле он двигался к италийским берегам, но еще раз увидев глаза собеседника и вспомнив о кошеле, согласился:
— Да. Очень удачно, правда.
— Вылечи его, — напомнил из темноты безымянный, чуть слышно протопали по глине шаги и Даориций ненадолго остался один. Налил себе вина, но не выпил, размышляя о поворотах судьбы и думая о новых планах. Странно, что он так внезапно купил этого льва, не собираясь грузить его на корабль, а полагая, повинуясь внезапному решению, что перепродаст его тут же, на побережье, отправив в одно из небольших княжеств. И вот одно решение повлекло за собой необходимость принятия новых. Но есть деньги. Много. И может быть, потом он сумеет получить еще.
Застучали по дереву шаги, люди возвращались, и Даориций, отставив кубок, поднялся, подзывая слуг. Спросил отрывисто:
— Что там боец?
— Женщины промыли раны и наложили повязки, — доложил сутулый моряк в небрежно намотанном на сальные волосы тюрбане, — там еще этот, который с ним, орет на чем свет. Они завтра должны тронуться обратно. А тут раненый.
— Принесите его сюда. А ты, Суфа, освободи место
Мрачно перешептываясь, мужчины ушли.
Вернулись вскоре, таща носилки, на которых лежал голый Нуба, опоясанный ремнем. Следом шел Ханут, хмуря брови и неся в руке кошель с серебром.
— Положите здесь, — распорядился Даориций, кивая приказчику мем-сах, — да будут боги добры к тебе, достойный саха, скажи мне, нужен ли тебе в обозе умирающий?
— И тебе милость богов на весь твой путь, уважаемый.
Ханут махнул рукой с кошелем.
— Дело хужее. Я б и забрал, но он хотел остаться. Ехал с нами до ярмарки, чтоб потом уйти. Я его конечно, подначивал, у него там женка осталась. Вот говорю, уйдешь, а я ее и заберу. Эх. Куда теперь его, не бросать же.
— Я позабочусь о нем. Случилось так, что нам по пути, и я с радостью помогу смелому воину.
Даориций натужно рассмеялся.
— Хотя этот боец хорошо постарался, чтоб меня разорить. Убил моего льва и получил мою вазу.
— Вправду возьмешь? Добрые дела всегда находят ответ, уважаемый. Ты уж возьми. Вот его деньги. А он как вылечится, отработает заботу на корабле. А?
— Конечно. Не думай плохого. Я справедлив.
Ханут вздохнул и склонившись над носилками, посмотрел на замотанную полотом голову. Сказал шепотом:
— А глаз он потерял. Беда, конечно. Ну да глаз, то не корень, глазов у человека два. Наверное, как раз на такой вот случай.
Нуба заворочался, возя руками. И Ханут торопливо кланяясь, исчез в темноте, на ходу договаривая слова прощания.
— Ты… тут? Купец?
Даориций встал над раненым.
— Да. Ты храбро бился. Не волнуйся, твоя ваза у меня.
— Мне нужно… говорить с тобой. Я не болен. Это можно терпеть. Я ско… скоро встану. Ты только не уходи, купец. У-ва… жа-емый…
Даориций пощипал бороду и подвел к луне глаза. Протянул задумчиво:
— Даже не знаю. Я выполнил уговор. Вот твоя ваза, в сумке. И вот кошель, ты должен мне за нее свои, сколько там у тебя? Восемнадцать монет серебром. Вот их должен. Рассчитаешься, и я поднимаю паруса. Да будут боги добры к тебе, смельчак.
— Ты отплываешь? Куда? Ты был там. Там, откуда привез.
Хватаясь за руку матроса, Нуба сел. И тот сразу отдернул руку, вытирая ее о подол и шепча охранные слова.
— Туда и плыву, — подтвердил купец.
— Меня возьми, — глаз сверкал в лунном свете, а вокруг обмотанной головы стоял красноватый свет факелов, — возьми. Я заплачу.
— Чем же?
Покачиваясь, Нуба молчал.
На суденышке грюкало и трещало, звенела цепь, топали шаги. Даориций вздохнул и повернулся уходить.
— Вазу! Я отдам тебе. Мою вазу. И отработаю, достойный саха. Ты не смотри, я быстро встану. Только не уходи без меня. Через три дня я уже…