Хаидэ
Шрифт:
— А-а-а! Ты привела мне толпу, чтоб они все внимали и восхищались!
Пустые глаза бродили по искаженному лицу Нубы, но взгляд их был обращен внутрь себя. Пришепетывая и восторженно вскрикивая, что-то бормоча, пленник настроил лиру и, прижимая к груди, затенькал струнами, время от времени произнося величавые слова и замирая от их величия.
— Я! Я божественный герой! Я велик и огро-омен! Весь мир вертится так, что мне было хорошо. Прекрасно. Велико-леп-но! Леп-но! Велико!
— Куда она
— Леп-но! — выкрикнул пленник, размахивая прозрачной рукой и отбрасывая лиру, забормотал, приседая и шаря руками по плитам, — тут, где-то свиток, надо записать. Да. Леп-но! Никто так еще…
Несколько мгновений двое ждали, а бледная фигурка, ползая по полу, подхватывала свиток, скребла ногтями и, не дожидаясь, когда развернется, снова тащила к себе лиру. Наконец, обозленная Канария, утопая в горячем стыду за своего возлюбленного, рявкнула:
— Если не ответишь, я не дам тебе еды! Никогда!
Призрак выпрямился, оставив на полу свиток и лиру. Задирая лицо, смерил гостей презрительным взглядом. И скрестив руки на впалой груди, велел:
— Говорите. Что там у вас.
— Ты говорил с Хаидэ. Куда отправилась она из полиса? К своим воинам?
— Хаидэ? — голос пленника стал похож на человеческий. Краски возвращались на лицо, делая его почти настоящим.
— Хаидэ… Она бросила меня. Меня! Но я не сержусь. Я простил ее.
— Да говори же! — голос Канарии запрыгал под сводами.
— Уехала в племя, к себе. Я лицезрел всадников, перед тем как уединиться тут в размышлениях о вечном. Их были тысячи. Тьмы! Знаешь, черный, она звала меня с собой. Плакала и просила. Но я отказался. Я…
— Где был ты с ней, в последний раз? Где вы расстались?
— Полдня пути от Паучьих гор. Там она пыталась пройти стены, чтоб найти своего мертвого сына. А я не люблю мертвых. Пусть они там, далеко. Это на север от полиса. Если менять лошадей, можно доскакать за полный день и полную ночь. Но она уехала. Сюда. Она искала меня! Меня!
Бледный кулак ударил в грудь. На лице бежали, сменяясь, волны теней, оно становилось живым и красивым, а после вдруг бледнело, падая в пустоту.
— Но я избрал другую. И теперь правлю миром. Миром! Я! Все лягут у моих ног!
Он замолчал. Поднимая темные глаза к суровому лицу Нубы, спросил шепотом:
— Лягут?
Замотал головой и закрыл ладонями уши, повторяя:
— Лягут, конечно лягут. Потому что я!..
Нуба отпустил потную руку Канарии, та рванулась к выходу, путаясь в подоле.
В каменной выемке, захламленной огрызками и костями, раскачивался, шепча себе утешения, стройный мужчина в белом хитоне, туго схваченном широким поясом. Черные волосы, прижатые нелепым венком, прикрывали уши.
Нуба, склоняясь к прутьям, спросил:
—
Техути опустил руки. На глазах великана его лицо теряло цвет, размывалось, а стройная фигура уменьшалась в размерах, становясь похожей на рисунок, украшающий пузатый бок грубой вазы.
— Чудесная Левкида дает мне поесть. То есть, Персефона, нет, Алтея… Я всегда сыт.
Нуба отпустил прут и отвернулся. Канария, с мольбой глядя на него, светила факелом на каменные ступени, ведущие в коридор подземелья.
Когда за спиной Нубы загремел засов, он пропустил женщину вперед и пошел за ней, поводя плечами, будто снимая с них липкую паутину. В кладовке деревянные створки плотно легли на пол, подняв облачка пыли, и Канария хмуро сказала:
— Он не был таким, правда. Любая захотела бы его и смогла отобрать.
— С тобой он всегда будет таким, — тяжело ответил Нуба. И пошел прочь, мерно шагая через дом, в перистиль, мимо удивленного Перикла, косящего ему вслед мутными глазами. Мелетиос и Даориций поспешно встали, прощаясь с радушным хозяином.
На улице Нуба, сощурившись, глянул на солнце. Вытер слезу, выбитую радостным ярким светом.
— Я поеду к Паучьим горам. Надо быстро, очень быстро.
— Возьмешь еще коня? — Даориций широко шагал рядом, развевались узорные полы халата.
Мелетиос поднял руку, призывая услышать его:
— У меня есть. Возьмешь, уважаемый.
Нуба вгляделся в горячее марево, что поднималось от мощеной квадратными плитами мостовой. И что-то увидев в нем, отрицательно качнул большой бритой головой.
— Нет. Поскачу на ее Цапле. Один.
Эргос, отделенный от сонной улицы степными пространствами и днем, что тут пылал в полную силу, а там еще не начинался, кивнул. Потянул кожаный повод и, похлопав по шее черного Брата, шепнул ему в ухо несколько слов. Убрал поводья, чтоб конь не спутал себе ноги, скача через степь. И, хлопнув по крупу, вслушался в мерное топотание, уносящее Брата за тонкие полупрозрачные пелены времени и дорог.
Как в недавнем сне, Нуба летел через степь, оставив позади белые дома под красными черепичными крышами, городскую стену, увенчанную каменными башенками, сады, полные зреющих плодов. Цапля плыла под большим телом, радуясь вольному бегу, но Нуба, жалея лошадь, не понукал и не пускал ее вскачь — ехать еще долго. Может, надо было взять коня у Мелетиоса, но раз сказал «нет», повинуясь неясному порыву, то и ладно. Раньше он был сновидцем, и знает — нужно слушать то, что происходит внутри, даже если оно не несет в себе объяснений.