Хаидэ

Блонди Елена

— Я тревожусь, Ахи…

— Приедут. И найдут нас, обязательно.

— Моя тревога не об этом.

Поворачиваясь, Хаидэ подоткнула под бок побольше одежды, снятой с убитых, чтоб уберечься от каменной стылости. Отсекла ножом кусок колбасы и уставилась перед собой, забыв о еде.

— Наши воины. Матери родят их, и кормят, рассказывая о мире. А потом мальчики идут в лагеря, как учил великий Беслаи, чтоб десять лет становиться непобедимыми.

— Наши воины самые лучшие, это так, — согласилась Ахатта.

— Многие умрут в боях.

— Это

славная смерть для мужчины.

— Да. Я знаю. Но подумай сама, Ахи, мы — племя. И для чего живет племя? Не каждый воин, который проживает свой день, будто последний перед смертью, а все племя? Из поколения в поколение растить мужчин и отдавать их смерти? А если не за что умирать? Не с кем биться?

— Всегда есть с кем биться. Наши воины — лучшие наемники! — Ахатта откусила мяса и запила, придерживая бурдюк ладонями. Мальчик уже трижды сосал ее молоко, и она тоже проголодалась.

— Это бесконечность кольца. Рождение, деньги, смерть. Деньги идут оружейникам, чтоб всегда копья, мечи и стрелы были самые лучшие у Зубов Дракона. И вот умирают воины, племя становится старше. И не меняется, Ахи, ничего не меняется, матери снова рожают детей и снова прощаются с ними, отправляя на смерть!

— Так назначено богами. Ты сама знаешь, что повелел нам великий учитель Беслаи, уходя за снеговой перевал. Да будут дни его там…

— Я преклоняюсь перед учителем. Но все же я не понимаю, почему так. Вот эллины, у них есть музыка, есть прекрасные фрески и скульптуры. А в Египте полно свитков, хранящих древние знания. Это останется тем людям, что придут после них. А что оставим мы?

— Сестра, ты сломаешь мне голову. И себе тоже.

Ахатта положила бурдюк и постаралась задуматься. Хмурила тонкие брови, постукивая длинными пальцами по согнутым коленям. Потом тряхнула головой и стала расплетать косы. Водя руками по уставшей голове, предположила:

— Допустим, мы стражи. Стражи степи, так есть. Чтоб не было разбоя, мы стережем покой. А? И про свитки, я смеюсь, Хаи, когда подумаю, наши воины, вместо того, чтоб метко стрелять, вдруг сядут кружком и станут водить пальцем по ветхим папирусам. Ну, смешно, скажи смешно ведь?

Хаидэ фыркнула, представив нарисованную подругой картину. Кивнула. И посерьезнела.

— Это достойное занятие — оберегать мир и покой степи. Но в такие мирные времена как сейчас, мы отдаем воинов в наем. И они множат войны вместо того, чтоб уничтожать их. Прости, что я тревожу твою рану, но Исма погиб в племени тойров, когда учил их грабить и убивать как можно лучше. И делал это по велению учителя Беслаи.

— Сегодня степь была не особенно мирной для нас, Хаи. И если бы с нами были не высокоумный жрец и полубезумный бродяга, а настоящие Зубы Дракона, ты не рожала бы сына, будущего вождя, в земляной норе.

— Да… Но все равно пришло время что-то менять.

— Хаи. Твои помыслы летят слишком высоко! Как можно изменить предначертанное богами? — Ахатта совсем по-женски всплеснула руками и зашептала обережные слова, прося богов не карать глупую подругу.

—

Так же, как я собираюсь изменить твою судьбу, — ответила та, — когда речь шла о твоем сыне, ты согласилась и даже обрадовалась, так? А сейчас я думаю о своем. Ему править после меня, и я хочу, чтоб он получил в руки что-то большее, чем просто армию послушных непобедимых.

Ахатта посмотрела на подругу с жалостью.

— Я не боюсь, что кара падет на тебя за эти слова. Потому что они глупы и ничего не изменят.

— Нет, не глупы!

— Тогда скажи — как? Вот дорога, хотя я не вижу в тумане твоих слов, куда она ведет. Но вот она началась, так сделай первый шаг! Скажи мне — какой он?

— Я не знаю, — Хаидэ вдруг устала и медленно откинулась на спину, с тоской оглядывая круглый потолок с прыгающими черными тенями. Повторила:

— Еще не знаю. Но я чувствую, Ахи, время стало жестким. Оно скоро сломается, и осколки могут больно поранить всех нас.

— Все мы учимся чуять опасность. Я могу услышать змею в траве. И на взгляд узнать, какой из непонятных жуков ядовит. Если ты чуешь опасность времени, подумай, как это исправить, — Ахатта вытерла рот и посмотрела в дальний угол камеры, куда не успела дойти с проверкой, — а я пожалуй, осмотрюсь там, пока есть огонь.

— Хорошо, — Хаидэ закрыла глаза. На смеженных веках плыли темно-багровые круги, сплетаясь с черными фигурами. А уши машинально ловили шорохи, когда Ахатта прикладывала руки к стене, обшаривая бугры и трещины.

— Ничего нет, — пробормотала та через время, и Хаидэ села, открывая глаза.

— Мы должны раскопать дыру в лабиринт и осмотреть трупы, — сказала она, — пока еще есть лучины.

— Что? Как это? А если…

— Я подумала. Вот мой первый шаг. Мы должны собрать все знания о тех, кто напал на нас. Чтоб я как можно раньше знала, каким будет второй.

— Хаидэ, скоро придет помощь. И мы все увидим! Давай подождем.

— Время. Я его чувствую, и оно меняется. Все, что можно, нужно сделать заранее.

Она поднялась и, схватившись за грубую спинку каменного сиденья, переждала приступ головокружения. Пошла к заваленной Ахаттой дыре. И встав на четвереньки, стала вынимать и класть на пол обломки камней. Ахатта, посветив на спящего ребенка, вздохнула и, ворча о том, сколько трудов потратила, чтоб их так славно замуровать, перенесла лучину к стене, воткнув в трещину, стала помогать княгине.

В земляной нише, где громоздились под нависшей глиной трупы убитых Ахаттой, было черно, и мрак казался гуще от того, что рядом через неровный проем солнце нарисовало яркое пятно на глине, перемешанной с обломками светлого камня. Впитываясь, выцветала на камне кровь и, мельком посмотрев на нее, Хаидэ прижала к животу грязную руку. Это ее кровь, ее и мальчика, тут она молча рожала. А в покоях эллинского дома лежала бы сейчас под кисейным пологом, чтоб даже мухи не потревожили отдых сановной матери, подарившей наследника знатному горожанину Теренцию.