Хаидэ

Блонди Елена

Вскоре Патахха сидел на удобном камне, застеленном шкурой, держал на коленях ту самую миску с мясом, что оставил Казым. И, отщипывая кусочки, складывал в рот, медленно жуя.

— Теперь я говорю с людьми, — сообщил между двумя кусками, — Эргос теперь шаман племени, а я просто старик.

— Вина налить?

— Налей. У тебя всегда вкусное вино, вот, могу тебе сказать сам.

— Да ты не ушел ли в детство, старый? Радуешься, ровно малыш стучалке, — Фития налила в глиняную кружку вина, подала старику, следя, чтоб рука не дрожала. Когда ж он скажет, о Хаидэ, как она там…

— Если бы тебе, старая, столько лет не позволять болтать,

а все только через чужой рот, ты бы тоже радовалась и хвалилась, — глотнув, он поставил кружку и широко улыбнулся, показывая редкие желтоватые зубы, — ну, спроси уже, что терпишь? Я ж не пытать тебя приехал.

— Как она там, Патахха? — голос Фитии дрожал, — хватает ли ей шкур укрываться ночью? А еще ей нельзя сразу пить воду из ручья, если она долго в седле. И…

— Хватит, хватит, Фития, а то расскажешь, как ты меняла ей мох в детских штанах. Как она сейчас, не знаю. А пока была младшим ши, молодцом, справлялась. Чистила котелок до блеска, похлебку опять же умела сварить, ты хорошо научила. Спала в тепле, палатка хорошая, в ней раньше безымянный спал, да и…

— Погоди, как это? Была? А сейчас?

— Уехала. Спасать сына поехала, к злыдням в горе. И сестру свою, а заодно и неума, что ее люб.

Фития медленно села, накрывая траву черным подолом.

— Уехала… Да ты в уме ли, Патахха? Что она сумеет одна? Какая гора? Погоди. Ты сказал сына? Он жив?

— Не знаю, — с удовольствием отозвался Патахха, — ее речи, ее голова, а я не знаю. Может, у ней помутился ум, а может, сон приснился. Но веселая поскакала. Вся в надеждах.

— Как не знаешь? Ты же шаман!

— Нет, Фития. Я уже просто старик, — он потянулся за полупустым мехом, но Фития оттолкнула его руку.

— Коли старик, не лезь к дорогому вину, за него золотом плачено!

Патахха смеялся, глядя на ее гнев, и Фития невольно рассмеялась тоже.

— Бери. Нельзя оплакивать едущего на битву. Это успеется всегда. Пей, старик, пусть птичка знает, мы с ней и радуемся за ее надежды.

— Пью.

Наевшись и отдохнув, Патахха махнул рукой, останавливая Фитию, что все рассказывала, как Хаидэ росла и какая она стала. Поднялся и побрел к большому костру, где сидели старейшины, попивая вино и бросая кости. Сел рядом с Наром и тоже стал смотреть в огонь. Из-за верхушки холма слышались далекие гортанные крики, там молодые воины гоняли жеребцов, вскакивая на них и спрыгивая на полном скаку, смеялись и дразнили друг друга. Нар подполз ближе, глядя на бледные в ярком вечернем свете языки пламени, сказал:

— Думал я тут, старик. Все мы думали. Все стало другим. И племя меняется. Раньше вот… А, это только слова, они, как зерно, что склюют птицы, не оставив ничего.

— Тогда не труди язык, воин. Скажи, что надумали в конце.

— Надо собирать отряды и ехать. К тракту, где беспорядки. Надо искать татей и извести их.

— Скажи-ка! — Патахха с удовольствием прищурился на пламя, — а не заплатит никто? Что будете делать?

— Почем я знаю! Голодать не будем, точно. Подгоним стада, их немного, но молока и мяса хватит, и может быть договоримся с крестьянами. Кто-то возьмет охрану, за хлеб из нового урожая.

— У вас будет меньше золота, воин. Ты знаешь, что умения племени ценятся высоко. Очень высоко. Вы — дорогое приобретение.

— Я не умею думать вперед. Я только знаю, что платят нам больше, чем то нужно для жизни. А значит, если мы получим меньше, никто не помрет. С голоду-то.

—

Это сказал уже.

— Ага. И еще скажу.

— А что говоришь-то мне? Я и так ем немного, в богатых повозках не катаюсь, жен не покупаю. Скажи своим воинам, Нар.

На верхушке холма сотрясая вечерний воздух топотом, показались силуэты всадников, покрутились, грозно крича, и с хохотом ссыпались обратно, стихая за травами.

— Этим? — Нар проводил глазами мальчиков, — не скажу. Они послушают и так. Вождя послушают. Слушай, старик. Я что понял-то.

Он скрестил ноги и стал загибать пальцы на левой руке, тыча в нее указательным правой:

— Мы не живем в роскоши, нельзя нам. Спим на земле. Носим простую одежду. Едим так, чтоб уметь и вовсе не есть, коли придется. Так велел Беслаи и был прав в своей мудрости, ведь только так мы сможем оставаться лучшими. Но наймы приносят денег и мы возим с собой сундуки. В них золото, камни и грамоты о том золоте, что отдано в рост в полисах. Да, мы тратим не скупясь, на кузнецов и оружейников. А больше не на что. А? Но чем больше наших воинов будут идти в наем, тем тяжелее будут сундуки и мешки. И тем медленнее и осторожнее будем мы двигаться по степи.

— Да.

Нар посмотрел на прижатые к ладони пальцы, повел шеей, будто ворот рубахи стал тесен. Разводя руки, вопросил:

— Я один вижу, что тут неладно? Мы не живем в полисах и деревень у нас нет, та и тьфу на них, не сможем там. И если не случится войны или еще каких бед, будет таскаться по степи обоз с мешками и вокруг него воины, что потратят доблесть, охраняя мертвое золото! Почему так, Патахха? Ведь в жизни все устроено, вроде бы, с пользой и как надо. Почему наше племя идет странной дорогой незнамо куда?

— А если скажу, не ударишь? — Патахха обвел узкими глазами мужчин, что подобрались ближе, слушая Нара. Отвечая на вопрос они все затрясли головами, призывая продолжать.

— Не, — сказал Нар, — ты старик, говори уж.

— Потому что учитель Беслаи решил все за вас. Он отец, а вы его неразумные дети.

— Эй, ты про учителя-то!..

Свет мигал на возмущенных лицах старейшин. Патахха поднял руку.

— Да! И он был прав, когда дети росли. Но вы стали взрослыми, славные воины. И вон даже Нар додумался до умных вещей. А когда дети взрослеют, они могут выбрать свою дорогу!

— Наши отцы, — тяжело начал широкоплечий угрюмый Хойта, но Патахха перебил его:

— И деды. И прадеды, да. Но речь не о ваших отцах. И даже не о вас, сильные. Речь о детстве целого племени. И о его зрелости. Могут родиться воины и умереть, родив детей, а те еще, и все это время племя Зубов дети, что держатся за подол учителя Беслаи! Но настает время, когда зрелость ваша совпадает с взрослением целого племени. И тогда пора меняться!

Он оглядел серьезные, недоумевающие лица мужчин. Они старались понять, но слишком далекие от воинской науки вещи говорил старческий голос. И Патахха испугался. Он стар, очень стар и скоро умрет. Он выбрал право говорить со всеми и отдал власть над нижним миром молодому Эргосу. Но вдруг эти старые волки, с мордами, уже битыми сединой, вдруг они не успели вырасти? И ему придется уйти за снеговой перевал, оставив их ждать другого голоса, а когда ж он будет. Так сложилась судьба, что нужно бы подтолкнуть их сейчас, пока темнота не заполнила светлые промежутки. Он так любит их и как же горько уходить, зная, что мрак утопит их в себе. Кто знает, кто выживет, и какими они станут.